проделки судьбы

Гостиная Гриффиндора встретила Гермиону тишиной и утренним полумраком. Камин почти погас, только красные угольки дотлевали на решётке, отбрасывая слабые тени на алые диваны. В комнате никого не было — все либо ещё спали, либо уже выползли на завтрак, либо, как некоторые, до сих пор не вернулись с вечеринки. Гермиона вошла босиком. Туфли она потеряла где-то по дороге — то ли в Выручай-комнате, то ли в коридоре, то ли в другом измерении, куда провалилась прошлая ночь. Её платье было помятым, волосы — спутанными, а в руках она сжимала чужую мантию. Чёрную, с зелёной окантовкой. Слизеринскую. Мантию Драко Малфоя. Джинни уже сидела на диване, поджав ноги, с кружкой горячего чая в руках. Она ждала. Она знала, что Гермиона вернётся и что у неё будут вопросы. — Ты как? — спросила Джинни, когда подруга опустилась на диван рядом. — Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Я ничего не помню. Последнее, что у меня в голове — это... — она поморщилась, пытаясь выудить воспоминание из мутного тумана. — Я танцевала с Роном. Потом кто-то принёс фиолетовую настойку. Потом... темнота. А проснулась я в Выручай-комнате, одна, в этой… Она подняла мантию и посмотрела на неё так, будто та была уликой с места преступления. — В мантии Малфоя, — уточнила Джинни, чтобы внести ясность. — В мантии Малфоя, — эхом отозвалась Гермиона. — Джинни, что произошло вчера? Я должна знать. Всё. Джинни вздохнула, сделала глоток чая и начала рассказ. Она рассказала почти всё. Почти. — Ты танцевала с Роном. Медленный танец. Это было мило, если не считать, что Малфой смотрел на вас так, будто собирался вызвать Рона на дуэль. Потом Пэнси к нему подошла. Они о чём-то говорили, а потом... — Джинни запнулась, подбирая слова. — Потом он её поцеловал. Гермиона замерла. Её лицо ничего не выражало  или выражало всё сразу, но она не позволяла эмоциям вырваться наружу. — Я знаю, — сказала она тихо. — Я это помню. Отрывками. Словно в тумане. Я помню, как смотрела на них и думала, что сейчас упаду в обморок. Или закричу. Или сделаю что-то ужасное. — Ты ничего не сделала, — мягко сказала Джинни. — Ты выпила ещё. Потом мы с Блейзом... ну, мы общались, а ты осталась с Гарри и Роном. И пила дальше. — А потом? — Потом ты танцевала на столе. Гермиона закрыла лицо руками. — О, Мерлин. — Это было не так ужасно, как звучит. Ты пела. Какую-то маггловскую песню про разбитое сердце. Гарри аккомпанировал на ложках. Рон дирижировал. Публика была в восторге. — Публика? — глухо переспросила Гермиона из-под ладоней. — Слизеринцы. Когтевранцы. Крэбб и Гойл. Они тебе аплодировали. Даже Пэнси, кажется, но это было уже после того, как она допила свою бутылку. Люди много чему аплодируют, когда они пьяны. — Дальше. — Потом ты упала со стола. Гермиона убрала руки от лица. На щеках у неё горели красные пятна — то ли от стыда, то ли от попытки сдержать слёзы. — Упала? — Прямо в руки Малфою, — сказала Джинни, и в её голосе проскользнула нотка торжества, которую она попыталась скрыть. — Он тебя поймал. Не дал упасть. И вы смотрели друг на друга. Долго. Очень долго. А потом... потом мы уже не видели, потому что началась драка. — Драка? — Гарри с кем-то поспорил. Кажется, с Тео. Они решили выяснить, кто громче рыгает. Крэбб и Гойл присоединились. Это было громко и мерзко. Мы ушли в другой конец комнаты. — А я? — Ты осталась с Малфоем. — Джинни пожала плечами. — Я думала, ты под его присмотром. Но потом всё смешалось. Блейз принёс ещё выпивки, и я... я отвлеклась. Прости. Гермиона молчала, переваривая информацию. — А его мантия? — спросила она наконец. — Как она оказалась у меня? — Понятия не имею, — честно сказала Джинни. — Может, он сам её тебе отдал. Может, ты сама её взяла. Может, вы обменялись мантиями в порыве страсти. — Джинни! — Шучу. Но правда — не знаю. Когда я тебя нашла, ты уже спала в ней, свернувшись калачиком. И улыбалась во сне. Гермиона опустила взгляд на мантию, которую всё ещё держала в руках. Чёрная ткань была мягкой, дорогой и пахла. Дорогим одеколоном, кожей и чем-то ещё, неуловимо мужским. Тем, от чего у неё перехватывало дыхание. — Я должна её вернуть, — сказала она. — Что? — Джинни не поняла. — Сейчас? Ты с ума сошла. Во-первых, ты выглядишь так, будто тебя вытащили из Чёрного озера. Во-вторых, он, наверное, ещё спит. В-третьих... — Я должна её вернуть, — повторила Гермиона, вставая. — Это не моя вещь. И я не могу... я не могу ходить с ней, как с трофеем. Как с напоминанием о том, что произошло. Или не произошло. — А что произошло? — осторожно спросила Джинни. — Я не знаю, — Гермиона посмотрела на подругу, и в её глазах была такая растерянность, что Джинни на мгновение стало жаль её. — Но я должна это выяснить. Если он отдал мне мантию — значит, был какой-то момент. Какая-то причина. И я должна понять, какая. — Идёшь к нему в подземелья? — Джинни приподняла бровь. — С мантией наперевес? Среди бела дня? Ты хоть представляешь, что о тебе подумают? — Мне всё равно, что подумают. — Гермиона расправила плечи, и на мгновение в ней проснулась та самая Грейнджер, которая шла на тролля с палочкой наизготовку. — Я верну ему мантию и спрошу, что случилось вчера. Всё, что случилось. — А если он не захочет говорить? — Тогда я заставлю. — Она сжала мантию в кулаке. — У меня есть опыт. Я, знаешь ли, умею быть настойчивой. Джинни вздохнула. Она хотела сказать, что Драко сейчас в душевой, в обнимку с Роном. Что утро в Слизерине — не лучшее время для визитов. Что, может быть, стоит подождать, пока все проспятся и приведут себя в порядок. Но она промолчала. Потому что видела решимость в глазах подруги. И потому что, в глубине души, она тоже хотела знать, чем всё это кончится. — Иди, — сказала Джинни. — Но если тебя убьют, я буду свидетельствовать на твоих похоронах, что ты была трезвой и вменяемой. — Я не была трезвой. — Но будешь выглядеть вменяемой. Это главное. Гермиона кивнула и направилась к выходу из гостиной. На пороге она обернулась. — Джинни? — М? — Спасибо, что сказала правду. Джинни улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — Я сказала не всю правду, — тихо сказала она, когда дверь за Гермионой закрылась. — Но ту, которую ты была готова услышать. Она откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок, гадая, чем обернётся этот визит в подземелья. И гадая, как долго ещё они все будут врать друг другу, притворяясь, что ничего не случилось. «Долго», — ответил её внутренний голос. — «Очень долго. Потому что вы все — идиоты». И Джинни не нашлась, что возразить. *** Гермиона шла по коридорам замка с мантией Малфоя в руках, чувствуя себя героиней плохого романа. Чёрная ткань волочилась по полу, и она то и дело подхватывала её, чтобы не испачкать. В голове шумело то ли от вчерашнего, то ли от решимости, которая начинала понемногу угасать с каждым пройденным шагом. «Что я скажу ему? — думала она. — "Здравствуйте, мистер Малфой, вы не подскажете, почему я проснулась в вашей мантии? И заодно объясните, зачем вы целовали Пэнси Паркинсон на глазах у всех?"». Гениально. Просто гениально. Она свернула за угол и чуть не налетела на Тео и Блейза. Они шли прямо на неё, и между ними, свесив голову и безвольно волоча ноги, висел Рональд Уизли. — Осторожно! — воскликнула Гермиона, отскакивая к стене. Тео и Блейз замерли как вкопанные. На их лицах отразилась паника — та самая, которую люди испытывают, когда их застают за чем-то, что нельзя объяснить. Рон что-то промычал во сне и мотнул головой. — Грейнджер! — Блейз улыбнулся так широко, будто она была единственным человеком, которого он хотел увидеть в этот момент. — Какая встреча! — Вы не видели... — начала она, но договорить не успела. Тео и Блейз переглянулись  и синхронно, как по команде, затащили Рона в ближайшую дверь. Толкнули, впихнули, бросили — Гермиона не рассмотрела. Дверь захлопнулась. Тишина. — Что это было? — спросила она, моргая. — Уизли, — ответил Тео, отряхивая руки. — Он... э-э... перебрал вчера. Мы помогаем ему дойти до больничного крыла. — Он вроде спал? — Он в странной фазе. То спит, то идёт. Мы решили не рисковать. — Блейз говорил слишком быстро и слишком бодро для человека, который только что прятал тело. — Ты куда, кстати? С мантией? Чьей? Гермиона подняла чёрную ткань, и Тео с Блейзом уставились на неё, как на говорящего боггарта. — Малфоя, — сказала она. — Я хочу вернуть. — Сейчас? — Тео бросил быстрый взгляд на Блейза. — Прямо сейчас? — А что не так? — Всё не так, — вмешался Блейз. — Он... он не может сейчас принять гостей. — Почему? — Потому что он... — Тео запнулся, лихорадочно соображая. — Он в душе. — В душе? — переспросила Гермиона. — В восемь утра? — Он чистоплотный, — вставил Блейз. — Очень. Моется по три раза на дню. Иногда по четыре. Это наследственное. Гермиона посмотрела на них с подозрением. — Тогда я подожду. — Не надо! — выпалили они хором. — Почему? — Потому что... — Тео выдохнул, набирая воздуха для новой лжи. — Потому что он моется очень долго. С ритуалами. Чистокровные штучки. Ты не поймёшь. Короче, он будет занят как минимум до вечера. — До вечера? — Гермиона не верила своим ушам. — Вы сказали — до вечера? — Может, до утра, — добавил Блейз, и Тео наступил ему на ногу. — То есть нет, до вечера. Точно до вечера. Мы проверим. — Вы издеваетесь надо мной? — Ни в коем случае, — Тео прижал руку к сердцу. — Мы — воплощение честности. Просто Малфой сейчас... э-э... он в душе, но не только в душе. Он... он принимает ванну. С солями. И слушает музыку. И он не любит, когда его отвлекают. — С солями, — повторила Гермиона. — Дорогими, — добавил Блейз. — Французскими. Их доставляют совами из Ниццы. Гермиона переводила взгляд с одного на другого. Они улыбались. Идиотскими, фальшивыми, паническими улыбками. — Вы, — сказала она медленно, — врёте. — Нет! — обиделись они снова хором. — Тогда отдайте мантию ему сами, — она протянула им чёрную ткань. — Вы же его друзья. Вы живёте с ним в  подземельях. Передайте, что я нашла её у себя и возвращаю. Тео и Блейз отшатнулись от мантии, будто она была заражена драконьей оспой. — Мы не можем, — сказал Тео. — Не можем, — подтвердил Блейз. — Почему? — Потому что у нас... — Тео замялся. — ...дела, — закончил Блейз. — Какие дела? — Важные, — сказал Тео. — Очень, — добавил Блейз. — Настолько важные, что вы не можете взять в руки мантию и отдать её другу? — Именно, — кивнули они опять хором, и это выглядело так подозрительно, что даже портрет рыцаря на стене покачал головой. Гермиона убрала мантию обратно. — Ладно. Я приду вечером. — Отличная идея! — Блейз чуть не подпрыгнул от облегчения. — Вечером — это гораздо лучше. Он будет чистый, отдохнувший и в хорошем настроении. — Если переживёт утро, — пробормотал Тео себе под нос, но Блейз снова наступил ему на ногу. — Что ты сказал? — спросила Гермиона. — Я сказал: «если переживёт, утро будет добрым», — соврал Тео. — Это поэзия. Моя новая страсть. Гермиона посмотрела на них так, будто они только что признались в убийстве, и развернулась. — Вечером, — бросила она через плечо. — Если вы снова начнёте нести чушь про соли из Ниццы, я заставлю вас обоих есть эти соли ложками. Она ушла, оставив Тео и Блейза стоять в коридоре с застывшими улыбками. — Твою мать, — выдохнул Тео, когда её шаги затихли. — Это было близко. — Она ничего не заметила? — спросил Блейз. — Она спросила про соли из Ниццы. Она заметила всё. Просто сделала вид, что нет. — Зачем? — Потому что она умнее нас, — Тео провёл рукой по лицу. — И потому что у неё тоже есть секреты. — Какие? — Например, почему она спит в мантии Малфоя, но делает вид, что это случайность. Блейз открыл рот, закрыл. Потом посмотрел на дверь, за которой они бросили Рона. — А этого мы там не задушим случайно? — Он спит. Мёртвым сном. Крэбб и Гойл так спят. Его разбудит только взрыв или завтрак. — Или Гермиона, если решит проверить, — заметил Блейз. — Поэтому давай убираться отсюда, пока она не передумала. Они быстрым шагом двинулись к подземельям, оставив за спиной закрытую дверь и спящего Рона, которому даже не снилось, какой хаос он пропускает. Впрочем, может, и к лучшему. Иногда не знать — это единственный способ сохранить рассудок. — Соли из Ниццы, — повторил Тео по дороге. — Это было гениально. — Это было идиотство, — поправил Блейз. — Но она купилась. Или сделала вид, что купилась. Честно говоря, я уже не уверен. — Главное, — сказал Тео, — что мантия вернётся к Драко. А дальше пусть разбираются сами. — Ты оптимист. — Я реалист. И я хочу, чтобы всё это наконец закончилось. Они спустились в подземелья, где их ждало ещё много дел. Например, разбудить Драко, который спал в душе с Роном. Или не будить. Или сделать вид, что они ничего не знают. Блейз склонился к спасительной лжи: — Давай просто скажем, что ничего не помним. — Гениально, — кивнул Тео. — Я люблю этот план. Он не требует усилий. Они пожали друг другу руки, как заговорщики, и вошли в гостиную Слизерина, оставив утро и его странности за дверью. В конце концов, у каждого есть право на маленькую ложь во спасение. Особенно если эта ложь спасает от объяснений, на которые никто не готов. *** Вечер. Гостиная Слизерина встретила Гермиону зелёным полумраком и тишиной. Камин горел вполсилы, отбрасывая длинные тени на изумрудные диваны, и в этом свете всё выглядело иначе : не враждебно, как она ожидала, а скорее устало. Даже портреты на стенах, казалось, дремали, не обращая внимания на незваную гостью. Она вошла тихо — насколько мог тихо человек, который пробирается во вражеское логово с чужой мантией в руках. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг не было ни души — ни Тео, ни Блейза, ни остальных слизеринцев, ни даже Пэнси с её вечно недовольным лицом. Только пустые кресла и запах торфяного дыма. И он. Драко сидел в самом дальнем кресле, почти у камина, и смотрел на огонь. Его волосы ещё не просохли после душа — мокрыми прядями падали на лоб. Он был без мантии, в одной белой рубашке с закатанными рукавами, и выглядел так, будто только что проснулся после трёхдневной комы. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он не обернулся, когда дверь открылась. Не вздрогнул, когда её шаги разнеслись по тихой гостиной. Только когда Гермиона остановилась рядом с его креслом, он поднял голову. И замер. — Грейнджер? — его голос был хриплым, будто он не говорил весь день. — Ты как здесь? — Я пришла вернуть это, — она протянула мантию. Чёрную, с зелёной окантовкой. Его мантию. Драко посмотрел на неё, потом на мантию и на его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, замешательство, что-то похожее на стыд, а потом — злость. — Откуда она у тебя? — спросил он, не беря её. — Я надеялась, что ты мне объяснишь, — ответила Гермиона. — Я ничего не помню после того, как танцевала с Роном. Помню только, как ты целовал Пэнси. А проснулась я в Выручай-комнате, в твоей мантии. И теперь я хочу знать — что  произошло? В её голосе не было истерики. Только холодная, выверенная ярость человека, который устал быть пешкой в чужой игре. — Ты думаешь, я знаю? — Драко резко поднялся, и теперь они стояли друг напротив друга. — Ты думаешь, я, блять, в курсе, что произошло вчера? Я тоже ничего не помню! Я проснулся в душевой, мокрый, замёрзший, с диким похмельем, без мантии! — И с кем? — вырвалось у Гермионы раньше, чем она подумала. Драко замер. — С кем? — переспросил он. — С кем ты проснулся? — повторила она, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на уязвимость. — Один, — соврал Драко, и это была даже не ложь — он действительно проснулся один, потому что Блейз и Тео вытащили Рона до того, как он открыл глаза. — Я проснулся один. В душевой. Без мантии. А теперь ты говоришь, что моя мантия была на тебе. В Выручай-комнате. — Да. — И ты хочешь, чтобы я объяснил этот пиздец? — Я хочу, чтобы ты сказал мне правду, — она шагнула ближе. — Всю, которую знаешь. — А я не знаю ничего! — он рубанул воздухом рукой. — Ничего, Грейнджер! Я не помню, зачем поцеловал Пэнси. Не помню, почему напился. Не помню, как оказался в душевой. И тем более не помню, как моя мантия оказалась на тебе! Может, ты сама её взяла? Может, это ты ко мне приставала, а я просто был слишком пьян, чтобы возразить? Гермиона побелела. Нет — побелела ещё сильнее, хотя казалось, что дальше некуда. — Как ты смеешь? — прошептала она. — Как ты смеешь обвинять меня в том, чего не было? — А я откуда знаю, что было? — он тоже понизил голос, но в нём всё равно чувствовалась сталь. — Ты пришла сюда с моей мантией, ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов, и ты ждёшь, что я буду перед тобой оправдываться? За что, Грейнджер? За то, что я напился? За то, что я поцеловал девушку, которая нравилась мне с одиннадцати лет? За то, что проснулся без мантии, а она, оказывается, была у тебя? — Она тебе не нравится, — вырвалось у Гермионы. — Что? — Пэнси. Она тебе не нравится. Ты говорил это сам. Ты говорил, что она тебе не нравится. Что она — просто привычка. Что ты с ней поругался из-за меня. Неужели ты забыл? Драко замолчал. В камине щёлкнуло полено. Тишина стала густой, почти осязаемой. — Я не забыл, — сказал он наконец. — Но это не даёт тебе права приходить в мою гостиную и требовать от меня отчёта. — А что даёт мне право? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Он смотрел на неё долго. Так долго, что Гермиона уже начала сомневаться — увидит ли она рассвет или так и умрёт в этом зелёном полумраке под ненавидящим взглядом серых глаз. Потом Драко усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой и какой-то обречённой. — Я вспомнил, — сказал он. — Что? — У меня есть желание. Ты проиграла мне в покер, Грейнджер. Ты должна мне одно желание. Я оставил его на потом. И вот потом настало. Гермиона нахмурилась. — Ты хочешь использовать желание сейчас? В качестве оплаты за правду? — Я хочу использовать желание, чтобы ты перестала на меня давить, — он шагнул к ней, сокращая расстояние. — Танцуй со мной, Грейнджер. — Что? — Танцуй со мной. Медленный танец. Как тогда, с Уизли. Только со мной. — Сейчас? — она не верила своим ушам. — Ты хочешь, чтобы мы танцевали? В пустой гостиной? Под камин? — А что, есть возражения? — он протянул руку. — Ты должна мне желание, Грейнджер. Я загадываю: один танец. А потом я отвечу на все твои вопросы. Честно. Всё, что знаю. Всё, что помню. Даже то, чего стыжусь. — А если я откажусь? — Тогда уходи, — сказал он спокойно. — Забери мантию. И больше никогда не приходи. Но тогда ты никогда не узнаешь, почему её надела, почему я напился и почему поцеловал ту, кого ты ненавидишь больше всего на свете. Выбирай. Гермиона смотрела на его протянутую руку. Белую, с длинными аристократичными пальцами — такими же, как в тот вечер в Выручай-комнате, когда он держал её ладонь и задавал вопросы, на которые она не хотела отвечать. — Ты ненавидишь меня? — спросила она вдруг. — Что? — Ты ненавидишь меня, Малфой? — повторила она. — Сейчас. В эту минуту. Ты злишься на меня за то, что я пришла? За то, что требую правду? — Нет, — он покачал головой. — Я злюсь на себя. За то, что напился, как свинья. За то, что целовал Пэнси. За то, что не могу вспомнить вчерашний вечер, но помню только твоё лицо — когда ты смотрела на меня и падала прямо в мои руки. — Я падала в твои руки? — Ты упала со стола, Грейнджер. Прямо на меня. Я тебя поймал. — Он криво улыбнулся. — И ты была... ты была такой красивой, что я забыл, как дышать. А потом ты заснула. Прямо у меня на плече. И я отдал тебе мантию, чтобы ты не замёрзла. Я это помню. Это единственное, что я помню чётко. Гермиона молчала. Её сердце колотилось так, что, казалось, стены гостиной вот-вот рухнут. — Ты отдал мне мантию, потому что я замёрзла? — Я отдал тебе мантию, потому что не хотел, чтобы ты ушла. Или замёрзла. Или проснулась без меня. — Он всё ещё держал руку протянутой. — Грейнджер, прекрати анализировать. Просто потанцуй со мной. Один танец. А потом я расскажу всё, что ты захочешь. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Потом положила свою ладонь в его руку. В гостиной не было музыки. Только потрескивание камина да их дыхание — сбивчивое, нервное. Драко притянул её ближе, положил руку ей на талию, и они закружились в медленном, почти невесомом танце. — Ты умеешь танцевать, — заметил он тихо. — Мои родители настояли на уроках. Говорили, что пригодится. — Пригодилось. — Не тебе судить. Они двигались плавно, почти не касаясь друг друга — только ладони, только кончики пальцев на талии, только дыхание, которое смешивалось в воздухе. Гермиона смотрела ему в ключицы, потому что боялась поднять глаза — боялась, что увидит там что-то, с чем не сможет справиться. — Ты была в моей мантии, — сказал Драко, не глядя на неё. — Ты спала в ней. Ты прижимала её к себе, как... как будто это был я. — Я не помню. — А я помню. Я помню, как сидел рядом и смотрел, как ты спишь. И думал о том, что если бы кто-нибудь меня сейчас увидел, то подумал бы, что я влюблён в тебя. А это — самое страшное, что может случиться с Малфоем. — Влюбиться в меня? — её голос дрогнул. — Нет, — он покачал головой. — Чтобы кто-то узнал об этом. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — усталый, злой, растерянный — и улыбался. Улыбался так, будто только что подписал себе смертный приговор. — Ты ужасный человек, Малфой, — прошептала она. — Знаю. — Ты невыносим, высокомерен и эгоистичен. — Знаю. — И я не должна была приходить. — Но пришла, — он остановился. Их лица были в дюйме друг от друга. — Ты пришла, Грейнджер. С моей мантией. В мою гостиную. Ты пришла, потому что не могла не прийти. — Танцуй, — велела она. — Танцуй и рассказывай. И он рассказал. Всё. От начала до конца. Про спор с Тео — тот самый, на сто галеонов. Про то, как хотел поцеловать её в Выручай-комнате, но не смог, потому что это было бы неправильно. Про ревность, когда она танцевала с Роном. Про пьяную глупость с Пэнси — потому что хотел сделать ей больно, так же, как было больно ему. Про то, как она упала со стола, и он поймал её — и как он сидел рядом, пока она спала, и как накрыл её своей мантией, потому что не мог иначе. — Я ничего не чувствую к Пэнси, — сказал он под конец. — Ничего. Она была просто... способом забыться. Но это не сработало. Потому что я смотрел на тебя. Даже когда целовал её — я смотрел на тебя. — Ты псих, — выдохнула Гермиона. — Да. — Он опустил голову, коснулся лбом её лба. — И теперь, когда ты знаешь всё, что я знаю, — у тебя есть выбор. Уйти и забыть. Или остаться и попытаться вспомнить, что было между нами вчера. — А если я не хочу вспоминать? — Тогда не вспоминай, — прошептал он. — Но не уходи. Пожалуйста. Она стояла, застыв в его руках, и чувствовала, как мир рушится и строится заново — в этой тихой гостиной, под треск камина, на расстоянии поцелуя от человека, которого должна была ненавидеть. — Я останусь, — сказала она. — Но только потому, что должна вернуть тебе мантию. — Обменяемся? — он улыбнулся. — Ты мне — мантию, я тебе — правду. — А если я хочу больше? — Чего? Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя тепло его рук, и ждала. Чего — она и сама не знала. Но ждала. И он ждал. И в тишине Слизеринской гостиной, под медленный танец без музыки, они оба поняли, что обратной дороги больше нет.