проделки судьбы

Гостиная Гриффиндора после отбоя. Камин горел вполсилы, отбрасывая длинные тени на алые диваны. Джинни сидела в кресле, поджав ноги, и сжимала кружку с остывшим чаем так, что костяшки побелели. Напротив неё, на диване, расположились Блейз и Тео. Они пришли через подземелья тайным ходом, который знали только свои. Вопрос был слишком важным, чтобы обсуждать его при посторонних. Или слишком опасным. — Я больше не могу на это смотреть, — сказала Джинни, не поднимая головы. — Она тает на глазах. Он ходит как живой труп. Мы должны что-то сделать. — Мы уже сделали, — ответил Блейз. — Всё, что могли. Вечеринка, кот, зелье, Снейп. Мы вмешались в их судьбу четырежды. Четырежды, Джинни. И что в итоге? Он поцеловал её и сбежал. Она ходит за ним, как тень. Они оба несчастны, но вместе не будут. — Потому что мы не доделали! — Потому что они не хотят, — вмешался Тео. Джинни подняла голову и посмотрела на него. Взгляд у неё был тяжёлый, почти злой. — Что значит «не хотят»? Ты видел, как он на неё смотрит? Ты видел, как она просыпается по ночам и смотрит в потолок? — Видел, — Тео не отвел глаз. — И всё равно говорю — не хотят. Хотеть — это действовать. А они действуют как два трусливых кролика, которые боятся выскочить из норы. — Ты циник, — бросила Джинни. — Я реалист, — парировал Тео. — Ты хочешь их столкнуть лбами? Устрой им свидание вслепую? Запри в одной комнате? Мы уже пробовали! Ничего не работает! — Потому что вы всё делаете как-то не так! — А как правильно, Уизли? — Тео подался вперёд, и в его голосе зазвучала сталь. — Скажи мне. Как заставить человека, который боится собственного отца больше, чем Азкабана, признаться в любви девушке, которую его учили ненавидеть с пелёнок? Как? Ты знаешь волшебную палочку, которая ломает семейные узы? Или зелье, которое превращает страх в смелость? — Я знаю, что бездействие не поможет, — Джинни встала. — Если мы ничего не сделаем, они разойдутся навсегда. — Может, так и надо, — тихо сказал Тео. — Что?! — Джинни и Блейз выпали одновременно. Тео откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. — Я перестал в это верить, — сказал он, не глядя на них. — В то, что они должны быть вместе. Раньше я думал, что они идеальная пара. Два упрямых, умных, гордых идиота, которые ненавидят признавать свои чувства. Это было... красиво. Забавно. Я ставил на них, как на скачках. — А теперь? — спросил Блейз. — А теперь я вижу, как он страдает. Как она страдает. И я не понимаю, ради чего. Ради красивой истории? Ради того, чтобы доказать всем, что грязнокровка и чистокровный могут быть вместе? Ради того, чтобы плюнуть в лицо его отцу? — Не смей так её называть, — процедила Джинни. — Извини, привычка, — Тео открыл глаза. — Грейнджер. Маглорождённая. Девушка, которая заслуживает счастья, но не получит его с Малфоем. Потому что он не даст ей счастья. Он даст ей страхи, сомнения, скрытые встречи, ложь отцу, вечное чувство вины. Она заслужила больше. — Он может измениться, — сказал Блейз, но в его голосе не было уверенности. — Может, — согласился Тео. — Но не сейчас. Сейчас он — трус. И пока он не перестанет им быть, они не будут вместе. А мы не можем заставить его перестать бояться. Это его работа. Не наша. — Ты предлагаешь просто смотреть, как они мучаются? — спросила Джинни. — Я предлагаю перестать вмешиваться, — ответил Тео. — Перестать думать за них. Перестать надеяться за них. Если они судьба — они сами найдут дорогу. Если нет — то даже Армия Дамблдора не поможет. — Это жестоко, — сказала Джинни. — Это честно, — ответил Тео. — Блейз? — Джинни повернулась к нему. — Ты с ним согласен? Блейз молчал. Он смотрел в камин, где догорали последние поленья, и думал о том, что Тео, возможно, прав. Но также думал о том, что Джинни, возможно, права. И это разрывало его изнутри. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, что правильно. Я видел, как Драко смотрит на неё — и мне кажется, что если уж не любовь, то что-то очень похожее. Я видел, как она смотрит на него — и мне кажется, что она готова простить ему всё, даже побег. Но я также видел, как он разбивает ей сердце снова и снова — и не могу понять, зачем он это делает. Может, он её не достоин. Может, она слишком хороша для него. Может, они не нужны друг другу. — А может, нужны, — тихо сказала Джинни. — Просто боятся. Оба. Он — себя. Она — его страха. — И что нам делать с этим страхом? — спросил Тео. — Обниматься и плакать? — Мы можем поговорить с ними, — предложила Джинни. — По отдельности. Скажем Гермионе, чтобы не сдавалась. Скажем Драко, чтобы перестал быть мудаком. — Ты думаешь, они не знают этого сами? — усмехнулся Тео. — Она знает, что не должна сдаваться. Он знает, что он мудак. Знание не равно действию. — Тогда что ты предлагаешь? — Джинни почти кричала. — Сложить руки и ждать? — Да! — Тео встал. — Именно это! Сложить руки и ждать! Потому что каждое наше вмешательство делало только хуже! Вечеринка? Он поцеловал Пэнси. Кот? Они поругались. Зелье? Он поцеловал её и сбежал. Снейп? Он вообще перестал смотреть в их сторону. Мы не помогаем, мы мешаем! — Ты не можешь знать, что было бы без нас! — закричала Джинни. — А ты не можешь знать, что было бы с нами! — закричал Тео в ответ. — Мы уже  месяц живём их проблемами! Мы не спим ночами, мы спорим, мы ссоримся, мы чуть не поссорились со своими факультетами! Ради чего? Ради того, чтобы они продолжали страдать? — Ради любви, — тихо сказала Джинни. — Ради того, чтобы у них был шанс. — У них был шанс, — Тео покачал головой. — Миллион шансов. Они им не воспользовались. Значит, не судьба. — Ты так говоришь, потому что разочаровался, — сказал Блейз. — А не потому, что так думаешь на самом деле. Тео замолчал. Посмотрел на друга, потом на Джинни. Его лицо было бледным, глаза — красными. Он не спал уже много ночей. Все они не спали. — Может быть, — признал он. — Может быть, я разочаровался. В нём. В ней. В нас. В том, что мы считали себя умнее всех. — Мы не умнее, — сказала Джинни, садясь обратно в кресло. — Мы просто хотели помочь. — Знаешь, что я понял за этот месяц? — Тео сел рядом с Блейзом. — Что помогать можно только тому, кто просит помощи. А они не просили. Ни разу. — Они боялись просить, — возразил Блейз. — Это их проблема. Не наша. Они замолчали. В гостиной было тихо — только камин потрескивал да где-то наверху скрипели половицы. — Я не хочу ссориться с вами, — сказала Джинни. — Вы — единственные, кто меня понимает в этой истории. Как бы грустно это не звучало, но это так.  — Мы не ссоримся, — ответил Тео. — Мы спорим. Это разные вещи. — Спорим о том, что важнее: наша воля или их свобода выбора. — Да, — кивнул Блейз. — Именно. Джинни посмотрела на него, потом на Тео. — Я не могу перестать пытаться, — сказала она. — Это не в моей природе. — А я не могу продолжать, — ответил Тео. — Это не в моей. — Значит, мы зашли в тупик, — констатировал Блейз. Они сидели втроём — два слизеринца и одна гриффиндорка — и понимали, что их маленький союз, который начался с дурацкой вечеринки, доживает последние дни. Не потому, что они поссорились. А потому, что они устали. Каждый по-своему. — Что будем делать? — спросил Блейз. — Ничего, — сказал Тео. — Будем наблюдать, — сказала Джинни. Они не нашли компромисса. Но нашли тишину, в которой можно было не врать друг другу. Часом позже Джинни сидела у окна и смотрела на звёзды. Блейз и Тео ушли в подземелья, оставив её наедине с мыслями. «Может, они правы, — думала она. — Может, я слишком лезу. Может, им действительно нужно самим...» Она не закончила мысль. Потому что в этот момент в гостиную вошла Гермиона — растрёпанная, с красными глазами, в пижаме и с книгой в руках, которую она явно не читала. — Ты не спишь? — спросила Гермиона, увидев подругу. — А ты? — ответила Джинни. — Не могу, — Гермиона села рядом. — Думаю. — О нём? — О нём, — кивнула Гермиона. — О нас. О том, стоит ли продолжать. Джинни сжала зубы, чтобы не сказать лишнего. «Они сами должны», — напомнила она себе. — И как ты решила? — спросила она нейтральным тоном. — Ещё не решила, — Гермиона посмотрела на неё. — Но знаешь что? — Что? — Я устала бегать за ним. Если он хочет — пусть приходит сам. Если нет... — она замолчала, сглотнула ком в горле. — Если нет, значит, не судьба. Джинни хотела возразить. Хотела сказать, что он придёт, нужно просто подождать, что нельзя сдаваться. Но вместо этого она обняла подругу и прошептала: — Как решишь — я с тобой. Что бы ты ни выбрала. Гермиона кивнула и уткнулась ей в плечо. А Джинни смотрела на звёзды и думала о том, что Тео, возможно, был прав. Вмешиваться в чужую судьбу — опасное дело. Особенно когда ты не знаешь, каким будет финал. Они больше не разговаривали. Не здоровались. Не садились рядом за завтраком. Джинни, Блейз и Тео пересекались в коридорах и делали вид, что не замечают друг друга. Слизеринцы — своим, гриффиндорка — своим. Тот разговор в гостиной Гриффиндора поставил точку, за которой не было многоточия. Только пустота. Но взгляды остались. Короткие, украдкой, через весь Большой зал. На переменах, когда никто не смотрит. В библиотеке, когда Блейз поднимал голову от книги и встречался глазами с Джинни — и оба тут же отводили их, будто боялись, что кто-то увидит в них больше, чем положено. Тео делал вид, что ему всё равно. Но Джинни замечала, как он напрягается, когда она проходит мимо. Как его пальцы сжимаются в кулаки, но он не произносит ни слова. Они не враждовали. Они просто... замолчали. И в этом молчании было больше недосказанного, чем во всех предыдущих спорах. *** Эта ночь была особенно тихой. Джинни не спалось. Она лежала в постели, смотрела в потолок и считала удары сердца. Что-то было не так. Какое-то странное, сосущее чувство в груди, которое тянуло её куда-то, звало, хотя она не понимала куда. Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Ноги сами понесли её к Выручай-комнате. Она не знала зачем. Просто чувствовала — нужно. Блейз и Тео встретились ей на полпути. Они шли с разных сторон — Блейз из подземелий, Тео из библиотеки, где, видимо, засиделся допоздна. Все трое замерли, увидев друг друга. — Ты тоже? — спросил Блейз тихо. — Чувствуешь? — кивнула Джинни. — Что-то не так, — сказал Тео, и в его голосе не было привычной колкости. Только тревога. Они не ссорились. Не спорили. Просто пошли дальше — вместе, молча, кое-как ускоряя шаг, будто боялись опоздать. Выручай-комната открылась перед ними без пароля. Словно ждала. Внутри было темно. Только камин горел в углу, отбрасывая слабые блики на стены. Комната выглядела иначе, чем в прошлые разы — не как лаборатория, не как гостиная. Она выглядела как убежище. Одно кресло у камина, плед на полу, пустая бутылка из-под огневиски. И Драко. Он сидел на полу, прислонившись к креслу, и плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по его щекам, и он даже не вытирал их. Он смотрел на огонь пустыми глазами и не замечал никого вокруг — ни Блейза, ни Тео, ни Джинни, которая замерла на пороге, чувствуя, как сердце разрывается от боли. — Драко, — позвал Блейз первым. Он вздрогнул. Поднял голову. В его глазах отразился огонь — и что-то ещё, чему они не могли найти названия. — Вы пришли, — сказал он хрипло, будто не удивился. — Я знал. Знал, что вы придёте. — Что случилось? — спросил Тео, опускаясь рядом с ним на пол. — Всё, — выдохнул Драко. — Всё случилось. Я запутался. Я не знаю, что делать. Я не знаю, кто я. Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, как жить дальше. Он замолчал. Джинни села напротив, на пол, не обращая внимания на холод. Блейз и Тео расположились рядом — все трое вокруг него, как стена, как круг, который держит тепло. — Расскажи, — попросила Джинни. — Всё. Как есть. Драко посмотрел на неё. Впервые без маски, без защиты, без привычной усмешки. — Я люблю её, — сказал он. — Люблю так, что больно дышать. Я вижу её каждый день, и каждый раз моё сердце останавливается. Я смотрю на неё в Большом зале, и мне кажется, что она светится. Я слышу её голос, и у меня подкашиваются колени. Я не сплю ночами, потому что думаю о ней. — Это любовь, — тихо сказал Блейз. — Это болезнь, — возразил Драко. — Потому что я не могу ей этого сказать. Я боюсь. Боюсь, что она откажет. Боюсь, что примет — и что тогда скажет мой отец? Что скажут мои друзья? Что скажет весь мир? — Тебе плевать на мир, — сказал Тео. — Мне не плевать, — Драко покачал головой. — Я хотел бы, чтобы было плевать. Но я вырос в этом мире. Я знаю, как он работает. Если я буду с ней — меня назовут предателем. Её — грязнокровкой, которая охмурила наследника древнего рода. Её родители — магглы, они вообще не поймут, во что ввязываются. Она пострадает. Из-за меня. — Она уже страдает, — резко сказала Джинни, и все трое посмотрели на неё. — Ты видишь это? Она не спит ночами. Она не ест. Она плачет. Она ходит за тобой, как тень, а ты отмахиваешься и говоришь гадости. Ты делаешь ей больно каждый день. Своим молчанием. — Я знаю, — голос Драко сорвался. — Я знаю, что делаю ей больно. Я вижу это. Каждый раз, когда прохожу мимо, я вижу, как гаснет её взгляд. Каждый раз, когда бросаю очередную колкость, я вижу, как она сжимает губы, чтобы не заплакать. Я знаю, что я мудак. Я знаю, что я трус. — И что ты будешь делать? — спросил Тео. — Продолжать? Или изменишься? — Я не знаю как, — прошептал Драко. — Я не умею быть другим. Меня учили быть Малфоем. Быть сильным. Быть холодным. Никогда не показывать слабость. А любовь — это слабость. — Это не слабость, — сказал Блейз. — Это сила. Самая большая. Признать, что ты любишь, особенно когда это страшно — вот что делает тебя сильным. Блейз встретился взглядом с Джинни и слабо улыбнулся ей,пытаясь что-то сказать одними лишь глазами.   — Я не могу, — Драко закрыл лицо руками. — Я пытался. Я думал, что если поцелую её, то всё станет проще. Но стало только хуже. Я сбежал, потому что испугался. Испугался того, что чувствую. Испугался того, что она может ответить. — А если бы она ответила? — спросила Джинни. — Что тогда? — Тогда я бы, наверное, снова сбежал, — горько усмехнулся Драко. — Потому что я не знаю, что делать с таким счастьем. Меня не учили быть счастливым. Меня учили быть правильным. А она — это не правильно. Для моего мира. Для моего отца. Для всего, во что я верил с детства. — Ты сам сказал: «во что я верил», — заметил Тео. — Ключевое слово — «верил». Прошедшее время. Ты уже не веришь в это, Драко. Ты не веришь в чистоту крови, не веришь в превосходство чистокровных, не веришь в то, что маглорождённые хуже. Ты просто боишься признаться в этом. — Может быть, — согласился Драко. — Но страх не исчезает от того, что ты его осознаёшь. — Он исчезает от действия, — сказала Джинни. — Когда ты делаешь то, чего боишься. Не думаешь. Не анализируешь. Просто делаешь. — Ты предлагаешь мне просто пойти к ней и сказать? — А что ещё? — она пожала плечами. — Ты пробовал убегать. Не работает. Пробовал молчать. Тоже не работает. Пробовал целовать и сбегать — это вообще катастрофа. Остался один вариант — поговорить. Как взрослый человек. Как мужчина. Драко молчал. Он смотрел на огонь, и в его глазах отражалось пламя — и, может быть, что-то ещё. Какое-то решение, которое он всё никак не мог принять. — А если она меня пошлёт? — спросил он. — Значит, пошлёт, — ответил Блейз. — Но ты хотя бы попробуешь. И перестанешь мучить себя и её. — Лучше знать правду, чем жить в догадках, — добавил Тео. — Это я тебе как человек, который всю жизнь анализирует, говорю. Драко медленно кивнул. Потом посмотрел на Джинни. — Ты знаешь её лучше всех, — сказал он. — Как думаешь, она меня простит? За всё? За побег, за молчание, за гадости, за Пэнси? Джинни посмотрела на него долгим взглядом. — Она умная девушка, — ответила она. — Она всё понимает. И она ждёт. Ждёт, когда ты перестанешь бояться. Не знаю, простит ли. Но дать шанс — даст. Если ты его попросишь. — Я не умею просить, — прошептал Драко. — Научишься, — Блейз положил руку ему на плечо. — Мы поможем. — Я не просил помощи. — А мы не ждали, пока попросишь, — усмехнулся Тео. — Это наша работа — лезть не в своё дело. Мы, слава Мерлину, профессионалы.  Джинни улыбнулась. Впервые за много дней. Блейз и Тео переглянулись — и в их взглядах уже не было вражды. Только облегчение. — Вы больше не ссоритесь? — спросил Драко, глядя на них. — Мы не ссорились, — ответила Джинни. — Мы спорили. О тебе. И о ней. И о том, как лучше. — И кто победил? — Пока никто, — признался Блейз. — Но, кажется, мы пришли к общему знаменателю. — К какому? — К тому, что без наших дурацких планов вы всё равно бы не разобрались, — сказал Тео. — Поэтому мы будем продолжать. Но теперь — с твоего согласия. Драко посмотрел на них троих — уставших, но не сдавшихся. И почувствовал, как внутри отпускает что-то, что сжимало его грудь все эти дни. — Ладно, — сказал он. — Делайте что хотите. Только... — Что? — спросила Джинни. — Не говорите ей, что я плакал. Это будет слишком даже для меня. Они засмеялись. Тихо, почти беззвучно, но это был первый смех за много дней. И он растопил лёд, который сковал их всех. *** Джинни вернулась в гостиную Гриффиндора под утро. За окнами уже серело, и первые лучи солнца пробивались сквозь высокие окна, окрашивая алые диваны в розоватые оттенки. В гостиной было тихо — только камин потрескивал, догорая после долгой ночи. Она всё ещё думала о Драко. О его слезах, о его страхе, о том, как он смотрел на огонь и говорил, что любит. Любит так, что больно дышать. Джинни была почти счастлива — почти, потому что знала, что этот разговор был только началом. Ещё предстояло убедить его сделать шаг. Ещё предстояло сказать Гермионе, чтобы она не сдавалась. Но сначала — спать. Несколько часов хотя бы. Она поднялась в спальню девушек, тихонько приоткрыла дверь, стараясь не разбудить соседок — и замерла. Кровать Гермионы была пуста. Идеально заправлена, будто в ней никто не спал всю ночь. Подушка — нетронутая. Плед — сложенный. Джинни обошла комнату. Лаванда спала, разметавшись на своей кровати. Парвати — тоже. Других девушек не было. Но Гермиона исчезла. — Где ты, — прошептала Джинни, чувствуя, как в груди разрастается холод. Она вышла обратно в гостиную — и почти столкнулась с Гарри. Он стоял у камина, бледный, взлохмаченный, в пижаме и мантии, накинутой поверх. Под глазами залегли тени — он явно не спал всю ночь. Или спал, но очень плохо. — Джинни, — сказал он, и голос его звучал странно — глухо, будто он не знал, как произнести то, что собирался сказать. — Гарри, — она напряглась. — Ты видел Гермиону? Её нет в комнате. — Знаю, — он кивнул. — Я знаю, где она. — Где? Он помолчал. Посмотрел на неё тяжелым, усталым взглядом — и в этом взгляде было что-то, от чего у Джинни похолодели руки. — Это свершилось, — сказал он. — Что свершилось? — не поняла она. Гарри не ответил. Он просто развернулся и пошёл к лестнице, ведущей в мужские спальни. Джинни — за ним, чувствуя, как внутри поднимается паника. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый шаг давался с трудом, будто она шла сквозь воду. — Гарри, что случилось? — спросила она, когда они поднялись на площадку. — Увидишь, — ответил он, не оборачиваясь. Он толкнул дверь в свою комнату. Джинни вошла следом. В комнате было темно — шторы задернуты, свет не горел. Только утренние сумерки пробивались сквозь щели, выхватывая из темноты очертания кроватей, стульев, разбросанной одежды. И их. На кровати Рона, в самом дальнем углу комнаты, спали двое. Обнявшись. Гермиона и Рон. Она лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом ему в плечо. Он обнимал её за талию, и его лицо было спокойным — таким спокойным, каким Джинни не видела его уже много лет. Гермиона тоже выглядела безмятежной — никаких следов слёз, никакой боли, только тихая улыбка на губах. Они спали в обнимку, и это выглядело так правильно — и так неправильно одновременно. Джинни замерла на пороге. Внутри неё что-то оборвалось. — Гарри, — прошептала она, — что это? — То, что ты видишь, — ответил он, и тепло улыбнулся. — Я проснулся ночью. Они были здесь. Вместе. Я не знаю, как и почему. Но они пришли вдвоём. И заснули. Вот так. — Они... — Джинни не могла вымолвить это слово. — Не знаю, — перебил Гарри. — Я не спрашивал. Я просто... я просто ушёл. Сидел в гостиной всю ночь. Думал. — О чём? — О том, что мы всё это время думали, что они не смогут быть вместе, потому что слишком разные. Они были как брат и сестра. И вот… Видимо, им нужно было время, чтоб понять свои истинные чувства друг к другу.   — Это не так, — выдохнула Джинни. — Откуда ты знаешь? — он посмотрел на неё. — Ты не она. Ты не знаешь, что у неё в голове. — Я знаю, что она говорила мне. — А что она говорила тебе? — спросил Гарри. — Что не любит Рона? Но ты сама видишь, что она сейчас с ним. И ,кажется, они оба счастливы. Наконец-то.  Джинни замолчала. Потому что Гермиона не говорила этого. Никогда. Она только краснела, отводила глаза, злилась, плакала — но никогда не произносила этих слов вслух. Ни про Малфоя. Ни про Рона. Ни про кого. — Она запуталась, — сказала Джинни, скорее убеждая себя, чем Гарри. — Они оба запутались. Рон —... Рон — это безопасно. Это привычно. Она могла пойти к нему от отчаяния. — Или от любви, — пожал плечами Гарри. — Мы не знаем. — А ты? — Джинни повернулась к нему. — Ты что думаешь? Гарри посмотрел на спящую пару. На Рона, который обнимал Гермиону так, будто она была самым ценным, что у него есть. На Гермиону, которая улыбалась во сне. — Я думаю, — сказал он медленно, — что мы слишком много думаем за других. Может, им лучше знать, кого любить. Он вышел из комнаты, оставив Джинни одну — смотреть на брата и подругу, которые спали в обнимку, разрушая все её планы и надежды. Она стояла на пороге, чувствуя, как мир рушится. Не потому, что Гермиона была с Роном. А потому, что сегодня ночью, в Выручай-комнате, Драко плакал и говорил, что любит её. Что она — его свет. Что он не может без неё дышать. А она в это время была здесь. В объятиях другого. — Что же ты наделала, — прошептала Джинни, глядя на подругу. Она не знала, остаться или уходить. Не знала, говорить или молчать. Не знала, как смотреть в глаза Драко, когда он узнает. И знала одно — этот день изменит всё. Для всех. Она тихо закрыла дверь и вышла в коридор. Гарри сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в потолок. — Что будем делать? — спросила Джинни, садясь рядом. — Ничего, — ответил он. — Это не наше дело. — Но это не правильно! — возразила она. — А что правильно? — он повернул к ней голову. — С кем она должна быть? Со мной? А может с Малфоем, который… Он не закончил. Не нужно было. Они сидели в коридоре, пока солнце поднималось всё выше. Джинни не знала, как жить дальше с тем, что она увидела. И с тем, что это значило. Для всех. Особенно для тех, кто не спал этой ночью в подземельях и верил, что любовь победит страх.