handshake with the devil

Темная бездонная дыра в самом центре – непрошеный гость, словно злокачественный нарост, рваными краями разрастается и постепенно начинает поглощать все нутро. Это чувство, которое ходит за тобой, периодически наступая на пятки, глумится, нависая бесформенной мрачной тенью. Ты носишь его с собой, куда бы бы ты ни шел. В скрытом от фонарей темном переулке, нависая над большими потемневшими от бурлящей крови глазами – оно будет там. Это завет, это неподъемный груз на лодышках и грубые пальцы, стиснутые вокруг мягкой плоти, подтаскивающие руку к распростертой жадной ладони, и вот и все – договор в силе. Не убежишь.

***

Не знаю, сколько времени успело пройти. Хилые, скривившиеся от ветра, дождя и времени лачужки сменились уютными компактными домами пастельных оттенков. Иной раз я нахожу себя в одном из них. Все они выглядят одинаково. Собачьи будки на заднем дворе, качели, кусты с редкими цветами, декоративные гномы и гуси с шелковыми платками. Звенящая жизнь, воткнутая в бездушные предметы силами матерей (и редко мужчин), поселившихся в этом районе. Время от времени они собираются в кучки и кидают куски мяса на гриль. Даже отсюда я вижу, что особым кулинарным навыком они не обладают, плоть иногда обретает корочку, соки засыхают, и остаются лишь тесно прижатые друг к другу сероватые волокна, и они жуют и жуют, радостные, словно им больше ничего и не надо. Дети в испачканных одежках бегают по свежескошенному газону, отпечатки травы и запекшейся крови на коленках, их родители толпятся кто-где и каждый пытается вставить слово. Мариса, главная мать района, которая держит всех в строе. Аккуратная матовая помада, все тридцать два белоснежных на показ, наманикюренные пальцы на бицепсе Роберта, ее мужа. Эталон традиционных ценностей здорового общества: любящая гетеросексуальная пара, большая свадьба после трех лет ухаживаний, впоследствии три дьяволенка, сотканных из лучших частей их покровителей. Женщина: хранительница очага, как фарфоровая фигурка, с застывшей улыбкой на мраморном лице, и мужчина: добытчик, кормилец, неустанно пахающий на работе во благо родных, во благо комфортного существования в данный момент и для светлого будущего. Каждый засыпает со спокойной душой, кому этого не хочется? Мариса приходила ко мне пару раз. В день после моего прибытия. В обеденный час. Весеннее солнце слепило. Она в шифоновом платье в горошек, на руках пирог. Я не открыла. Вечером это повторилось. Видимо, решила, что я была на работе, подождала чуток и пришла в семь, дала оклематься. Стук, и минутка размышлений, пока дверь не отворилась. Она одна из тех женщин, которые приветливы абсолютно всегда и ко всему. Желание показать, что каждый здесь равен, желание поделиться чем-либо: будь то куском выпечки, будь то компанией, показать, что ты не один. За этой чистой и невинной вуалью местами скрывается что-то уродливое. Я увидела это в ней сразу, то, как она затолкала все отголоски неприятного поглубже, подальше, пока оно не ушло под нее. Спрятано и запечатано. Эта тихая агрессия, зависть и непередаваемая, оглушающая печаль. Одиночество. Все это у нее под ногами, подальше от глаз, несет ее из одного места к другому. Жажда показать, что у нее все есть, что ей достаточно. Она построила этот рой пчел, густком пыли и ветра подталкиваемая к каждому уголку, к каждой твари. И иногда они собираются возле нее и гудят, и гудят, пытаясь доказать, что и им хорошо, что и они достойны. Чай я ей не предложила, пирог из теплых рук приземлился на пустой кофейный столик, так и остался там лежать. Я не умею притворяться, не имею способности кривить рот и выплевывать любезности в ответ. За такими людьми интересно наблюдать, но иметь с ними дело невозможно. Пыталась однажды - обернулось трагедией. Они ворочатся от правды и предпочитают жить во тьме. И моя на это воля. Тем вечером я не промолвила много слов, просто решила показать ей ее нутро. Физическая близость, рука в руке, мои пальцы возле ее обжигающих с аккуратными изумрудными ногтями, напоминающими панцирь. Секунда агонии. Она вырвала ладонь и убежала, спотыкаясь на маленьких каблуках. Больше меня не тревожила. Роберт старается изо всех сил: тщательно спрятанный второй телефон – раскладушка, памятник былых времен. «Для бизнеса», он думает, на случай, если попадется кому. Ни одной фотографии в галерее, история звонков и редких сообщений, которая периодически очищается. Ни одного отпечатка или следа, только расплывчатые картинки в голове, капсула времени в воспоминаниях – вот, что он хранит. Это будет продолжаться до самого конца, кто знает, может до следующей пятницы или до конца его человеческой жизни. Он стоит, возвышаясь над всеми, голова как пятно на голубом полотне, один на один с облаками. На нем слегка облегающее торс синее поло, белые брюки без единой складки, сланцы. Стоя рядом с женой и толпой возле пыхтящего гриля, он улыбается так, как могут только те, кто искренне верит в значимость своей персоны. Мариса рассказывает о том, как Пол, их младший, мальчуган четырех лет, поймал лягушонка, засунул его в банку и таскал везде на протяжении примерно недели, пока не потерял наконец интерес. «Слава богу!» – она хихикает, машет ладонью и на секунду кидает взгляд на мужа, надеясь увидеть на его лице отражение чего-то знакомого, вместе пережитого, взаимопонимания. Роберт делает вид, что слушает, иной раз что-то вставляет от себя, но глаза бегают к золотым часам на кисти. Ему не терпится убежать. Я слежу за ним. Его голос громче остальных. Его голос, вырываясь сквозь пелену, привел меня сюда. Мерцание теплых фонарей, симфония огненных бликов освещает полупустой проспект. Люди лениво скользят кто куда, пара молодых влюбленных, держась за ручку, болтаются в своих мирках. Августовская полумгла привнесла в атмосферу дуновение чего-то таинственного и манящего, эфир, тонким дымком скользящий по сухому асфальту, с каждым вздохом наполняющий тела ничего не подозревающих прохожих. Окраина города – небольшое тихое местечко, плавный переход от шума к пыльной дороге, ведущей в городок по соседству, который, по обычаю, совершенно такой же, как и предыдущий. Небольшая закусочная, в которую заглядывают разве что проезжающие мимо, проголодавшиеся туристы – и как раз-таки на этих ногах заведение все еще стоит, набирает обороты и продолжает свой бег. Неподалеку небольшой парк, парочка скамеек возле тротуаров, деревья, трава, пруд. Здесь хранятся тайны и секреты, что-то постыдное, заветное, недосказанное. Символы и знаки, бросаемые в ветер с механической, заученной четкостью – заметь меня, приди ко мне. И два тела находят друг друга, между ними прорастает линия, нить, связывающая их воедино. Теперь это всего лишь история, которая витает в воздухе, периодически напоминая о себе. Я помню эти времена, помню эти мысли, весь этот страх вперемешку с вожделением. Живые, непередаваемые ощущения, за которыми мне теперь надо охотиться. Роберту было от силы восемнадцать, когда он впервые поддался искушению. Мужчина лет сорока, со взглядом, который нарочито сверлит насквозь – тихий призыв, вызов. С косящимися от волнения ногами он позволил себе познать эту тайну, позволил незнакомцу вовлечь себя в этот молчаливый культ. Назад пути нет, оборачиваться бессмысленно. Он носит этот момент у себя в голове, куда бы его не занесла жизнь – я читаю в нем отпечатки противоречивых эмоций: поворачивай, иди домой, живи бессознательно. Роберту теперь самому около сорока. В парке уже никто не занимается подобным, но его все еще используют, как пункт назначения, как точку невозврата. Он приходит сюда каждую пятницу и по выходным, после недели тяжелой работы. Марисе он внедряет, что это традиция, что он заслужил, что друзья ждут его в баре с кружкой пива, как и положено. Крошки сомнения ее не покидают, но она без лишних вопросов отпускает его, не в силах поперечь. Лица меняются каждый раз, но, к моему удивлению, в последние дни это один и тот же человек. Они сидят в забегаловке, иногда на скамье, словно никуда спешить не надо и достаточно лишь одного присутствия, осознания, что они рядом. Здесь, кроме спешащих туристов, нет ни одной души. Я слышу этот гул, слова, которые болезненно страшно проронить. Признания и мольба, томящиеся внутри уже долгое время, готовые вырваться наружу. Чувствую заряд энергии и хочу в ней утонуть.

***

И вот опять, осточертевшая окрестность. Знакомый горизонт. Каждый раз одно и то же. Людская приверженность к однообразию не может не поражать. Роберт и его новая любимая игрушка в скромном мотеле, груда подушек и покрывал, скиданных на пол в порыве страсти. В комнате витает едкий запах изнуренных тел, участки кожи липнут друг к другу, белая рука лежит осторожно на обгоревшей, веснушчатой груди, вырисовывая пальцем завитушки. Наконец, глаза юноши с толикой волнения ползут вверх, на мужчину, на единственный «билет в светлое будущее». Роберт лежит, опустошенный, прямой и твердый, как кирпич, тупо глядя в потолок. Все идет не по плану. Я стою перед ним, нависаю над его зажатым, расфокусированным силуэтом. Невозможно сказать точно, видит он меня или нет. Взгляд слепо бежит по разным уголкам тусклой улицы, глаза, вот-вот готовые выпрыгнуть из орбит, сверкают, как стеклышки на солнце. Ноги приросли к земле, земля замерла. Кровь стынет в жилах и бьет в уши, заглушая все, кроме моего голоса, тонко пронзающего сквозь перепонки, проникая прямиком в его извилины. Я чувствую трепетания, каплю пота, медленно сползающую по спине, тяжелые, как свинцом налитые, ноги, застывшие пальцы. Рука в руке. Я вижу все с ослепляющей ясностью. Боль, любовь, похоть, разочарования, сомнения, упущенные моменты, которые крутятся постоянно в голове. Миллионы разных «если бы». Я вижу его так, как видит его Роберт. Мальчишка семнадцати лет с неподъемным весом на хрупких плечах. В голове лишь одно: вырваться из этих злополучных, осточертевших стен, убежать и начать все с нового листа. Горящие, чистые глаза, созерцающие профиль мужчины с набожной преданностью. Ему нравится, с каким жадным интересом юноша поглощает его истории, с какой глупой надеждой он смотрит на него, и как он всякой раз рассыпается под ним без ненужных возражений, принимая все с упорством, свойственным только особо неопытным, отчаянно пытающимся это скрыть. «Мне скоро восемнадцать. Пойдем со мной. Куда угодно». Тишина, непринятие и стыд, который накрывает с головой. Обвинение в наивности, в детской наивности. Внезапный порыв агрессии, мучительное осознание безвыходности, угроза раскрыть их тайну, импульсивно брошенная в ветер сиплым голосом, и руки, грубые, неуверенные руки, с горечью смыкающиеся на тонкой шее. Он натягивает торопливо одежду и выбегает на улицу, зрение размывается, дрожащие пальцы сами лезут к волосам, сбрасывает их, пытаясь сохранить спокойствие. Ходит так, пока не добирается до темного уголка и не сползает вниз по стене. Глаза Роберта в последний раз замыкаются на мне, страх, как изголодавшийся зверек, вонзившийся глубоко в вены, с леденящей свирепостью и отчаянием проскальзывает наружу. И, наконец, отпускается занавес. Финальный красный бархат. Он падает с глухим «бац», глубоко в кромешную темноту, в бесконечность. Его голос оборвался в ночь после пятницы. Но я слышу сотни, тысячи, миллионы точно таких же. И вслушиваюсь вновь. И вновь.