Сменить бы пластинку

Поезд тащился через мёртвую равнину с мерным, гипнотическим перестуком колёс. Вагон раскачивало так, словно он был не на рельсах, а в бушующем море, которое бросало его в разные стороны. Ноа сидел, вжавшись спиной в стену, и был зелёнее, чем мох на заброшенных домах Роткова. Глаза закрыты, челюсть стиснута до скрежета, руки вцепились в простыню с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. Каждое новое покачивание отдавалось где-то под ложечкой тягучим, мерзким спазмом. Во рту собралась противная солоноватая слюна — верный предвестник того, что ещё немного — и его вывернет прямо на собственные колени. Он дышал медленно, через раз, стараясь не шевелить корпусом, но толчки всё равно проходили сквозь него, заставляя желудок сжиматься в мокрый комок. Лоб покрылся липкой испариной, хотя в вагоне было прохладно. Ноа чувствовал, как капелька пота медленно ползёт от виска к скуле, но не было ни сил, ни желания её вытирать. — Ты похож на покойника, который забыл, что уже умер, — жизнерадостно сообщил Лестер, плюхаясь напротив. В руках у него была смятая пачка каких-то сухарей. Разумеется, уже наполовину пустая и щедро рассыпающая содержимое по полу. Ноа не открыл глаз. Даже не дёрнулся. Боялся, что любое лишнее движение станет последней каплей. — Отвали, Лестер. Голос вышел хриплым, сдавленным — словно он говорил сквозь вату. — О, ну вот, заговорил. А я уж думал, тебя окончательно укачало до состояния овоща. — Лестер хрустнул сухарём. Громко. Нарочито громко. — А помнишь, в прошлый раз ты чуть не заблевал сапоги Дмитрия? Это было эпично. Он потом три дня на тебя косо смотрел. Ноа стиснул зубы ещё крепче. В горле подкатила новая тёплая волна, и он сделал резкий, судорожный глоток, чтобы задавить рвотный рефлекс. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. — Помню, — сквозь зубы процедил он, даже не разжимая челюстей. — И помню, как ты мне в спину хохотал, а потом сам чуть не вылетел из тамбура, потому что полез взглянуть на обстановку. — Эээ, это было в другой раз, и я не чуть не вылетел, я просто... проверял аэродинамику вагона. — Ты везде находишь способ быть идиотом. Лестер ничуть не обиделся. Наоборот, он подвинулся ближе и сунул Ноа под нос раскрытую пачку. Ноа рефлекторно отшатнулся — резкий запах сухарей ударил в ноздри и чуть не довершил дело. К горлу подступила горячая кислая волна, и он замер, побелев ещё сильнее, если такое вообще было возможно. — Съешь. Помогает, — беспечно сказал Лестер. Ноа наконец приоткрыл один глаз — мутный, покрасневший, с тёмной полосой под нижним веком. Посмотрел на сухари, потом на Лестера. — Ты серьёзно? Меня тошнит от тряски, а ты предлагаешь мне поесть? Он говорил медленно, разделяя слова паузами, потому что каждое лишнее движение челюстью отправляло в желудок новый спазм. — А что, у тебя есть варианты лучше? — Лестер пожал плечами, и несколько крошек упало с его груди на колени Ноа. Ноа даже не дёрнулся — сил не было. — Мог бы предложить спеть, но тогда ты точно блеванешь. Я знаю, у меня слуха нет, ну вернее я уверен в том что он есть, на мне часто хотят указать обратное, ха — Ты вообще безнадёжен. — Спасибо, это я уже слышал. — Лестер убрал пачку и вдруг, перестав улыбаться, спросил тише: — Сильно мутит? Ноа не ответил сразу. Поезд дёрнулся на стыке, и его резко качнуло вперёд. Он едва успел упереться ладонью в рядом стоящий стол и зажмуриться так сильно, что перед глазами вспыхнули искры. В горле что-то булькнуло, и он сглотнул с таким трудом, будто глотал наждак. — Пройдёт, — выдавил он, не разжимая век. — Знаешь, есть способ. — Лестер хитро прищурился. — Нужно смотреть на неподвижную точку на горизонте. — Мы в поезде. И за окном — вечно двигающиеся стены. — Ноа всё ещё не открывал глаза, потому что даже тусклый свет фонаря резал по нервам. — Там нет горизонта, только серая жижа. — Тогда смотри на меня. — Лестер выпрямился и замер с абсолютно серьёзным лицом. — Я — неподвижная точка. Сосредоточься, математик. Представь, что я — константа. Которая никогда не меняется. Ну, в смысле, кроме того, что я всегда жру. И крошу. И вообще красивый. Ноа, несмотря на тошноту и колотящееся где-то в груди сердце, скривился. — Ты не можешь быть серьёзным даже пять секунд. — Могу. — Лестер вдруг положил руку Ноа на плечо и слегка сжал. Тёплая, тяжёлая ладонь легла неожиданно уверенно, и от этого простого прикосновения вагон перестал так отчаянно выплясывать под Ноа. — Вот смотри. Я серьёзен. Я — скала. Я — тот самый друг, который не даст тебе заблевать собственные ботинки. Дыши ровнее. Ноа дёрнул плечом, но руку не сбросил. И странное дело — дыхание и правда стало чуть глубже, чуть спокойнее. Тошнота никуда не делась, она по-прежнему сидела где-то в основании горла, но перестала накатывать такими убийственными волнами. Он рискнул приоткрыть глаза — и уставился на лицо Лестера. Серьёзное, без привычной ухмылки, с чуть прищуренным здоровым глазом. — Ты идиот, — повторил Ноа, но уже беззлобно. Голос сел почти до шёпота. — Ага. — Лестер убрал руку и снова захрустел сухарями, возвращаясь к своему обычному тону. — Но жить с идиотом веселее, чем одному. Проверено. Поезд снова качнуло. Ноа зажмурился, сделал медленный вдох, потом ещё один. В груди немного отпустило. — В прошлый раз, когда меня укачало... — начал он, не открывая глаз. — Ты же специально отвёл ребят из отрвда в другое место, чтобы они не видел. Да? Лестер замер на секунду, потом пожал плечами слишком уж небрежно. — Понятия не имею, о чём ты. Они сами отошли. Крыс увидели, наверное. Ты же знаешь, все их ненавидят. — Врёшь ты всё.. Лестер подмигнул. — Не докажешь. Ноа хмыкнул — впервые за сегодня. Криво, вымученно, с закрытыми глазами, но всё же хмыкнул. Хмык получился сдавленным, почти беззвучным, но Лестер его услышал. — Ладно. — Ноа откинул голову на стену, чувствуя, как холод металла пробирается сквозь волосы. Желудок всё ещё бунтовал, но уже без прежней ярости. — Спасибо. — За что? — За... сухари.? Лестер расплылся в улыбке, но ничего не сказал. Только пододвинулся чуть ближе, плечом к плечу, и продолжил жевать, методично засыпая пол крошками. За окном тянулась мёртвая земля. Внутри вагона, в тусклом свете фонаря, двое солдат сидели рядом. Один — бледный, мокрый от пота, с трясущимися руками и закрытыми глазами, но почему-то уже не такой одинокий. Второй — вечно жующий, вечно неряшливый, вечно болтающий лишнее, но неожиданно умеющий стать скалой, когда это действительно нужно. И почему-то в этом было что-то почти правильное.