Сменить бы пластинку

Ночь в убежище была тяжёлой. Не той тихой, что дарит покой, а той, что давит на уши, заставляя слышать каждый скрип, каждый шелест, каждый шорох, которому не место в пустом здании. Ноа сидел у окна, прижавшись плечом к холодному стеклу. Караулить выпало им по очереди — Лестер отпахал свои часы и теперь возился где-то за спиной, не в силах угомониться. — Ну чего ты там как мышь? — раздалось из темноты. — Или не как мышь? — Фу. Не напоминай. —Ноа даже не обернулся, но его передёрнуло. — Боишься, что прибегут смотреть, как ты плачешь? — Я не плачу, не неси бред. Я эмоционально разгружаюсь. Лестер подошёл ближе, плюхнулся на пол рядом, вытянув ноги к стене. Помолчал. Потом спросил — впервые без привычной улыбки. — А ты помнишь ту проводку? Ноа инстинктивно поёжился. Спина покрылась мурашками, хотя в комнате было душно. — Боже, забудь это блядство. — Не могу. Я тогда зашёл, а ты сидишь белый, руки трясутся, и этот... запах. — Лестер поморщился. — Я думал, там трупак какой-то. Ноа сжал челюсть. Воспоминание ударило под дых: мокрый пол, липкие комки, вонь, от которой слезились глаза, и эти провода — чёрные, маслянистые, спутанные в узел. Пару крыс запутались там кто-то еще жив, шевелится, кто-то мертв и гнил. И внутри — где-то в стенах — непрерывный шорох. Сотни маленьких лап. — Меня чуть не вырвало там, — тихо сказал Ноа. — Ненавижу крыс, и их этот шорох, гадость мерзкая — Ты поэтому теперь вздрагиваешь, когда где-то скребётся? — Не вздрагиваю я. — Да ладно. — Лестер толкнул его ногу свои поечом. — Я видел. Когда мы в комнате были, что-то загкршало — ты побледнел. Ноа промолчал. Это была правда, и он ненавидел правду, когда она делала его слабым. Лестер зашевелился, достал откуда-то плед и вдруг накрыл ею плечи Ноа. Просто так. Не спрашивая. — Зачем? — Ноа дёрнулся, но не сбросил. — Холодно. А у тебя куртки с собой нет... Ты же ее из-за меня не успел взять..Ну, короче вот. Ноа медленно повернул голову. В темноте лица почти не было видно, только смутный силуэт, но он знал, что Лестер сейчас смотрит в пол и мнёт край своей собственной куртки. — Ты идиот, — сказал Ноа. —Ты не виноват. Лестер замер. — Ты... жалеешь меня, что ли? — Нет. Просто... не хотел лишней возни. Заткнись. — Ноа. — Я сказал — заткнись. В темноте было слышно только дыхание и редкие капли с потолка. Где-то далеко — ничего. Ни шороха. Ни скрежета. — Ладно, — Лестер наконец выдохнул. — Не буду. Но знаешь что? — Что? — Ты не так уж страшен, когда не колючий. Ноа фыркнул. Потянул тряпку на плечах чуть выше и уставился в окно, за которым ничего не было, кроме темноты. — Спи давай. Завтра снова на кухню. И не суйся под руку. — А если я буду аккуратно? — Ты никогда не бываешь аккуратно. — Правда? А картошку в прошлый раз? — Ты её чуть в стружку не превратил. Лестер хохотнул. Ноа дёрнул плечом — от возмущения или от смеха, непонятно. — Ладно. Спокойной ночи, — прошептал Лестер, откидываясь на стену. — Угу. Тишина. И в этой тишине — два человека, слишком разные, слишком колючие и слишком уставшие, чтобы продолжать спорить. Просто сидели рядом, плечо к плечу, и слушали, как ночь за окном медленно перетекает в утро. Ни шороха.