Сменить бы пластинку

Это случилось не в бою. Не после взрыва, не перед лицом монстра. В бою некогда бояться — там выживают на автомате, на рефлексах. А потом, когда всё заканчивается, наступает тишина. И именно она убивает. Отряд разбил лагерь в заброшенном ангаре. Стены из рифлёного железа, высокий потолок, теряющийся в темноте, запах мазута и ржавчины. Дмитрий раздал указания, распределил караулы. Анна возилась с аптечкой. Лэйн ушла проверять периметр с кем-то из бессмертных. А Ноа просто сидел на перевёрнутом ящике и смотрел в одну точку. Уже полчаса. Он не мог понять, что именно его зацепило. Может, случайная фраза, брошенная Лестером два часа назад: «Ну чего ты как мокрая курица? Всё же нормально». Может, момент, когда он чистил оружие и понял, что его руки запоминают движения лучше, чем голова. Может, просто усталость — та самая, что накапливается каплями, а потом обрушивается лавиной. А может, всё вместе. «Я не военный. Я никто. Я умею считать, готовить и иногда вовремя подать нож. А они — Дмитрий, Анна, даже Лэйн — они делают что-то важное. Спасают. Решают. А я? Я просто существую рядом. Один раз меня чуть не разорвала тварь — Лестер вытащил. Другой раз я застыл как вкопанный, еще и тот случай с Борисом... В следующий... В следующий раз может не оказаться рядом кого-то. И я умру. Потому что я слабый. Потому что я не умею. Потому что я...» Мысли пошли по кругу, как заевшая пластинка. Ноа попытался их остановить — не получилось. Тогда он попробовал сосредоточиться на дыхании. Вдох — раз. Выдох — два. Но на четвёртом вдохе грудную клетку сдавило. «Нет. Только не сейчас. Не здесь. Не при всех». Он встал. Слишком резко. Ящик опрокинулся с глухим стуком, но никто не обернулся — в ангаре все были заняты своим делом. Ноа сделал шаг, второй — ноги стали ватными. В ушах зашумело, будто он нырнул под воду. «Уйти. Надо уйти. Чтобы никто не видел». Он вышел в примыкающий коридор — узкий, тёмный, с облупившейся краской на стенах. Прижался спиной к холодному металлу и сполз вниз, пока не оказался сидя на полу. Ноги подогнулись сами. А потом пришло оно. Тяжёлое, липкое, всепоглощающее чувство, от которого невозможно спрятаться. Оно начало с груди — будто кто-то поставил туда раскалённый кирпич. Потом поднялось к горлу, перекрывая дыхание. Потом ударило в голову — в висках запульсировало так сильно, что перед глазами поплыли чёрные пятна. «Я умру. Не сегодня, не завтра — но скоро. И это будет глупо. Бессмысленно. Я просто перестану быть. И никто не вспомнит. Потому что я ничего не сделал. Никого не спас. Даже себя не могу спасти». Руки задрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. Ноа сжал их в кулаки, вцепился ногтями в ладони — боль немного отрезвила, но не остановила панику. Дыхание сбилось на короткие, частые всхлипы. Воздух застревал где-то в трахее, не доходя до лёгких. Он попытался вдохнуть глубже — и захлебнулся, будто вместо воздуха в лёгкие залили бетон. «Сейчас. Сейчас я закричу. Или потеряю сознание. Или то, и другое. Идиот. Тряпка. Жалкое зрелище». Он зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Губы задрожали — он закусил нижнюю, до металлического привкуса. — Ноа? Голос прорвался сквозь шум в ушах, как луч фонарика сквозь туман. Ноа не ответил. Не мог. Горло свело судорогой, и единственное, что оттуда вырывалось, — это сиплое, прерывистое дыхание умирающего зверя. — Блядь. — Лестер опустился на корточки рядом. Его лицо было встревоженным, но он старался держать себя в руках. — Ноа, смотри на меня. Слышишь? Открой глаза. Ноа помотал головой. Жесткий, судорожный жест. — Не могу. Я... не могу... — Можешь. — Лестер схватил его за плечи, слегка встряхнул. — Открой глаза, математик. Это приказ. От «приказа» Ноа дёрнулся — Дмитрий так никогда не говорил. Только Лестер мог назвать «приказом» просьбу посмотреть на него. Но это подействовало. Ноа с трудом разлепил веки. Взгляд был мутным, расфокусированным. — Хорошо, — Лестер говорил ровно, хотя внутри у самого всё дрожало. — Теперь дыши. Со мной. Не пытайся глубоко. Просто... следи за моей грудью. Он взял руки Ноа — ледяные, трясущиеся — и прижал их к своей груди. Под ладонями билось сердце. Часто, но ровно. Стук отдавался в пальцы, в запястья, в кости. — Чувствуешь? Это я. Живой. И ты тоже живой. Сейчас мы вместе подышим. Лестер дышал медленно, утрированно — так, чтобы Ноа мог повторить. Вдох — его грудная клетка поднималась, толкая ладони Ноа вверх. Выдох — опускалась. — Давай. Вдох. Ноа втянул воздух. Коротко, рвано, но хоть как-то. — Хорошо. Выдох. Медленнее. Они повторяли это снова и снова. С десяток циклов. Двадцать. Ноа не считал — не мог. Его трясло, по лицу текло что-то мокрое — пот или слёзы, он не понимал. Но дыхание постепенно выравнивалось. Грудную клетку перестало ломать изнутри. — Вот так, — Лестер не убирал его рук, держал их на себе, как заложников. — Молодец. Ты справляешься. — Я... я ни хрена... не справляюсь, — выдохнул Ноа. — Я вообще... ничего не могу... — Заткнись. — Что? — Заткнись, я сказал. — Лестер наклонился ближе. Их лица разделяли несколько сантиметров. — Сейчас ты не будешь себя хоронить. Понял? — А что я, по-твоему, делаю? — Голос Ноа сорвался на хрип. — Я бесполезен, Лестер. Совсем. Меня чуть не убили сегодня, опять.. потому что я застыл. Как идиот. Я даже руку не поднял. Если бы не ты... — Если бы не я, ты бы всё равно выкрутился, — перебил Лестер. — Ты умнее, чем думаешь. И сильнее. — Неправда. — Правда. — Лестер накрыл ладонями его руки, всё ещё прижатые к своей груди. — Ты просто этого не видишь. Потому что ты — идиот. Зануда-идиот, который умеет всё считать, кроме собственной цены. Ноа моргнул. Слёзы — или что там было — скатились по щекам. Он хотел отвернуться, но Лестер не дал. Поймал лицо ладонями, повернул к себе. — Слушай меня зануда. Ты нужен. Мне, понял? Мне нужен. Не только отряду, не Дмитрию, а мне. Потому что когда ты рядом — я чувствую, что не один. Что есть кто-то, кто может на меня поругаться, назвать идиотом и при этом не уйти. — Ты... — Ноа сглотнул. — Ты идиот. — Ага. Твой идиот. И я не собираюсь тебя терять. Ни сейчас, ни потом. Так что ты обязан жить. Дальше. Вопреки всему. Потому что, если ты умрёшь, кто будет готовить рагу, от которого у меня слёзы наворачиваются? Ноа не знал, смеяться ему или плакать. И то, и другое выходило как-то криво. — Ты... действительно хочешь быть рядом с таким... с таким мешком страхов и паники? Лестер посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом — тем самым, которым он смотрел разве что в самые опасные моменты. — Я хочу быть рядом с тобой. Со всеми твоими тараканами. С паникой. С кошмарами. Потому что это — ты. А другой мне не нужен. Ноа открыл рот, чтобы что-то сказать — огрызнуться, пошутить, защититься. Но не смог. Просто закрыл глаза и сделал то, чего никогда не делал раньше: сам потянулся к Лестеру. Уткнулся лицом в его плечо, втянул запах — порох, пот, что-то своё, родное. — Не умирай, — прошептал Ноа. — Пожалуйста. Обещай, что не умрёшь. — Не могу обещать, — Лестер обнял его в ответ. Крепко, как будто хотел стать живым щитом. — Но я буду стараться. Изо всех сил. А ты — старайся тоже. — Я попробую. — Ну и отлично. — Лестер чмокнул его в макушку. — А теперь пошли. Надо возвращаться, а то Дмитрий забеспокоится. Скажешь, что я тебя увёл учить танцам. — Кому ты нужен со своими танцами. — Тебе же. Пригодится. С твоей-то левой рукой. Ноа фыркнул. Слабо, устало, но это был первый шаг обратно — из темноты паники к свету. Лестер помог ему подняться, не отпуская за руку. И они пошли по тёмному коридору — вместе. Потому что иногда единственное, что спасает от страха смерти, — это чужое тепло рядом.