Бесконечная история

Утро встретило Стаса дождем, запахом мокрого асфальта и вибрацией телефона. Будильник орал маршем из «Звездных войнов» — когда-то он поставил эту мелодию по приколу, да так и не сменил. Тело ломило после вчерашней полосы, но это была приятная, знакомая боль — мышцы работали, тянулись, напоминали, что он жив и еще на что-то годен. Первым делом он, еще не открывая глаз, нащупал телефон и посмотрел уведомления. Гриндер молчал. Внутри что-то дернулось — не то чтобы разочарование, но легкий укол. Он быстро подавил это чувство, сел на кровати и босиком прошлепал в ванную. Пока чистил зубы, телефон пиликнул. Виктор: «Доброе утро. Удачного дня. Надеюсь, у тебя не такой дождливый район, как у меня». Стас замер с щеткой во рту. Пена стекла на подбородок, он машинально вытерся полотенцем и набрал ответ: «Доброе. Дождь как из ведра. У меня сегодня полевой выход, так что я все равно мокрый буду. Как спалось?» «Спасибо, неплохо. Совещание в восемь, так что я уже на ногах. Признаться, вчера засиделся допоздна». «Я тоже», — написал Стас и добавил смайлик. Не потому что любил смайлики, а потому что хотелось как-то смягчить собственную угрюмость. Он быстро оделся — камуфляж, берцы, разгрузка. Кобура привычно легла под мышку. Глянув в зеркало в коридоре, он увидел того самого парня со шрамом, которого боялись стажеры. Но сегодня взгляд был не такой тяжелый. Глаза, те самые серо-голубые, которые портили весь образ, смотрели с каким-то новым выражением — будто он только что проснулся после долгого сна. На базе его встретил зам, Леха Кравченко, рыжий, конопатый, с вечной ухмылкой. — Командир, ты какой-то странный, — заявил он вместо приветствия. — Обычный, — коротко ответил Стас. — Личный состав готов? — Готов. Но ты реально какой-то... — Леха покрутил пальцами у виска. — Ну, знаешь. Как будто тебе зарплату подняли. Стас ничего не ответил. Он думал о том, что вечером снова напишет Виктору. И от этой мысли в груди разливалось тепло, совершенно не свойственное человеку его комплекции и рода занятий. День выдался паршивый. Полевой выход на полигоне — это значит грязь по колено, стрельбы, отработка тактических схем. Личный состав тупил, молодой боец по фамилии Горохов умудрился заклинить пулемет, потом пошел дождь со снегом, потом отказала связь, и Стас орал в рацию так, что эхо разносилось по всему полигону. К четырем часам дня он был мокрый, злой, голодный и мечтал только об одном — заползти в сухую каптерку и хоть пять минут посидеть в тишине. Телефон пиликнул ровно тогда, когда он, сняв мокрую куртку, рухнул на стул в бытовке. Виктор: «Как полевой выход? Если это не военная тайна». Стас фыркнул. Набрал: «Выжили. Молодняк тупит. Я орал так, что голос сел. Сейчас мечтаю о горячем чае и сухих носках». «Сочувствую. Мое утро тоже началось с аврала. Партнеры из Средней Азии поменяли условия контракта в последний момент. Пришлось включать дипломата. Хуже дипломатии только война». «Ты дипломат?» — удивился Стас, вгрызаясь в принесенный из столовой бутерброд. «По необходимости. Вообще я руководитель. У меня в подчинении довольно большой коллектив, и часть работы — разгребать чужие проблемы». «Звучит знакомо», — написал Стас и задумался. Чем вообще занимается его собеседник? Какой-то бизнес? Логистика? Он не спрашивал — слишком рано, да и сам он не спешил раскрывать детали своей работы. В конце концов, ЧВК — это не та сфера, о которой рассказывают на первом свидании с парнем из интернета. Вечером Стас вернулся домой выжатый, но не разбитый. Принял душ, переоделся в чистое, разогрел вчерашнюю гречку с мясом и сел за стол с телефоном в руке. Переписка с Виктором продолжалась в фоновом режиме весь день — короткие сообщения, урывками, между стрельбами и совещаниями. — Удалось скоординировать графики? — написал Виктор в семь вечера. — Я посмотрел календарь. Эта неделя — чистый ад. У меня то ли три, то ли четыре выезда за город, плюс ночные переговоры с другим часовым поясом. — У меня та же херня. В среду ночные стрельбы, в четверг медосмотр личного состава, в пятницу комиссия из Москвы. Я сам хотел предложить субботу, но в субботу у меня кроссфит и потом весь день занятия по рукопашке. Я их не могу отменить, я веду. — Понимаю, — пришло в ответ. — Я и сам в субботу занят. У меня... скажем так, корпоративное мероприятие. Формальное. Не люблю, но обязан присутствовать. Стас вздохнул. Вот оно. Сейчас начнется: «Ты не хочешь найти для меня время», «Я тебе не важен» и прочая классика. Но вместо этого пришло: — Стас, я реалист. Мы взрослые люди с высокой загрузкой. То, что мы не можем встретиться на этой неделе, не катастрофа. Главное, что мы общаемся. Мне этого, честно говоря, уже достаточно, чтобы чувствовать себя лучше. Стас перечитал это сообщение трижды. Потом встал, прошел на кухню, налил себе чаю, вернулся. И написал то, что вертелось на языке: — Ты вообще реальный человек? Или мне это все снится? — Реальный. Хотя иногда сам себе удивляюсь. — Бля, Виктор, я серьезно. Я всю жизнь искал кого-то, кто просто поймет, что я не могу бросить работу ради свидания в три часа дня в среду. Кого-то, кто не будет выносить мозг за то, что я занят. — Я тоже искал, — пришел ответ после небольшой паузы. — И, кажется, нашел. Они помолчали минуту-другую. Стас допил чай, потом сполоснул кружку и почему-то зачем-то протер и без того чистую столешницу. — Слушай, — написал он. — А давай в телегу перейдем? Тут приложение дурацкое, уведомления глючат. Да и вообще. Если не хочешь — без проблем, можем тут. — Давно хотел предложить. Мой ник @V_Vyazemsky. Стас скопировал, открыл телеграм, вставил. Профиль открылся — без фото. Никакой личной информации. Он написал: «Привет. Это Стас». Ответ пришел мгновенно: «Привет. Рад, что перешли. Здесь уютнее». И правда, здесь было уютнее. В телеграме сообщения шли быстрее, можно было кидать стикеры и отправлять фото. Первым фото обменялись в тот же вторник. Стас сидел на кухне и доедал поздний ужин — запеченую куриную грудку с овощами и рис. Чисто ЗОЖ, никаких изысков, зато полезно и сытно. Он сфотографировал тарелку прямо под лампой и отправил с подписью: «Романтика холостяка». Виктор ответил через пятнадцать минут. Его фото было с другого конца вселенной: на тяжелом деревянном столе стояла тарелка с чем-то явно ресторанным — лосось в сливочном соусе, спаржа, зелень. Рядом бокал красного вина и приоткрытый ноутбук с таблицами. «Ужин трудоголика. Ем и работаю. Завидую твоей простоте — у меня на этой неделе ни одного домашнего приема пищи». «Охренеть, — написал Стас. — Ты прям в ресторане?» «Скорее, доставка из ресторана в офис. Сам я готовлю редко, хотя умею. Просто времени нет». «Я люблю готовить, — признался Стас. — Успокаивает. Крошишь овощи, мешаешь, и мозг отдыхает». «Я запомню это. Может, когда-нибудь приготовишь мне?» И снова — никакого давления, никаких пошлых намеков. Просто вопрос в будущем времени, которое могло наступить, а могло и нет. Стас поймал себя на том, что улыбается. В среду они обсуждали кино. Началось все с того, что Стас после тяжелого дня (стрельбы, мокрый снег за шиворот, ведро кофе и гудящая голова) рухнул на диван и включил телевизор. Там как раз начинался «Неудержимые» — старая, тупая, прекрасная классика жанра. Сталлоне, Стэтхем, все взрывается, все стреляют, минимум сюжета, максимум экшена. Идеально. Он сфотографировал экран и отправил Виктору: «Киновечер. Не говори, что ты это не смотрел». «Смотрел, — пришло в ответ. — Кажется, в год выхода. Признаю честно — не мое». «Да ладно? А что твое?» «Я люблю исторические документалки. Вчера пересматривал цикл о падении Рима. Потрясающий анализ причин краха имперской системы управления». Стас уставился в телефон. Перечитал. Потом написал: «Падение Рима. Ты серьезно?» «Абсолютно. А что?» «Виктор, я сейчас смотрю кино, где мужик из пулемета сбивает вертолет. А ты мне про крах имперской системы управления». «И что?» «И то, что мы с тобой максимально разные люди, вот что». Последовала пауза. Стас даже забеспокоился, не обидел ли, но потом пришло: «Стас, дело не в том, что мы разное смотрим. Дело в том, что нам интересно об этом говорить. Мне искренне любопытно, почему тебе нравятся боевики. Я не осуждаю и не считаю это глупым. Просто хочу понять». И Стас, который никогда ни с кем не обсуждал свои вкусы (да и кто бы спрашивал — Лена ржала над его любовью к Стэтхему), вдруг начал писать. Что в боевиках все понятно. Плохие — плохие, хорошие — хорошие. Нет полутонов, нет рефлексий, нет вот этого вот всего, чем его грузят на работе и дома. Что когда он смотрит, как мужик с бицепсами в одиночку разносит базу террористов, ему становится легче. Как будто в мире еще осталась простая, понятная справедливость. Виктор прочитал. Написал: «Я понял. Это терапия. У меня та же функция у документалок. Когда я смотрю про Рим, я вижу систему, причины и следствия. Это помогает структурировать хаос в голове. Мы с тобой лечимся одним и тем же, просто разными инструментами». «Ты психолог, что ли?» — спросил Стас, чувствуя странное облегчение. «Просто мне сорок шесть, и я давно понял, что вкусы — это не маркер интеллекта. Это маркер потребностей». «Ладно, профессор. А что ты кроме Рима смотришь? Признавайся, только честно. Что у тебя в закладках?» Виктор ответил не сразу. Стас представил, как он сидит где-то там, в своем офисе, перед ноутбуком, и подбирает слова. «Хорошо. Но ты обещал не смеяться». «Никогда. Вообще-то я и есть сама серьезность. На мне шрам». «У меня тоже есть шрам, так что не дави на жалость». «Давай уже, колись». «Я люблю артхаус. Конкретно — французскую новую волну. Трюффо, Годар. И современное восточноевропейское кино. Вчера пересматривал "Иду и смотри». Не знаю, смотрел ли ты". Стас не смотрел, но слышал. Тяжелое военное кино, не развлекательное. Он написал честно: «Не смотрел. И даже не слышал про Трюффо, если честно. Ты сейчас будешь меня презирать?» «Я не умею презирать людей за их культурный бэкграунд. Это снобизм. Если захочешь — посоветую что-то полегче. Есть очень хорошие французские комедии, между прочим. Не все артхаус — это страдание под дождем». «Французские комедии? Типа Луи де Фюнеса?» «Например. Или современные. "1+1« смотрел?» «О! — оживился Стас. — Смотрел! С бывшей. Ей не понравилось, а мне норм. Душевное такое». «Вот видишь, — написал Виктор. — Уже одна точка пересечения. Не все потеряно». «Слушай, — набрал Стас и замялся. — У меня странный вопрос. Не хочешь — не отвечай. Ты вообще как до артхауса дошел? Ты ж вроде бизнесом занимаешься, руководишь чем-то. Это ж такая... элитарная штука, нет?» «Дошел случайно, — пришел ответ через минуту. — В девяностые, когда я начинал, было очень тяжело. Приходилось делать вещи, за которые мне до сих пор стыдно, хотя я понимаю, что иначе было не выжить. И однажды я посмотрел фильм Трюффо «400 ударов». Просто включил ночью по телевизору. И это было как глоток воздуха. Фильм про мальчика, который никому не нужен и который делает глупости просто от отчаяния. Я вдруг понял, что искусство может тебя понять. Дать тебе язык для того, что ты сам не можешь сформулировать. С тех пор смотрю. Это не элитарно, Стас.». Стас долго смотрел в экран. Так долго, что телефон погас, и пришлось включить снова. Он понял не все. Точнее, он понял только часть — про тяжелые вещи, про необходимость делать что-то такое, за что стыдно. Это было близко. Он сам делал вещи, за которые было стыдно. Работа такая. «Я понял, — написал он наконец. — Наверное, понял. Знаешь что, я, наверное, не буду смотреть Трюффо. Но если ты посоветуешь что-то не слишком мозговыносящее — я попробую». «Договорились. Я подберу список. А ты мне тогда посоветуй лучший боевик со Стэтхемом. Я тоже попробую». «О, это будет "Перевозчик». Первый. Чистый, незамутненный экшн. Никакой имперской системы управления". «Идет. Договорились». Стас отложил телефон и уставился в экран, где Стэтхем как раз сворачивал чью-то челюсть. Но думал он не о Стэтхеме, а о том, что только что состоялся самый глубокий и странный разговор в его жизни. С мужиком. Которого он никогда не видел. Который смотрит французское артхаусное кино и анализирует падение Рима, но при этом говорит без тени снисхождения, говорит как равный, без попытки задавить интеллектом или унизить. И это было... ново. В четверг они обсуждали спорт. Выяснилось, что Виктор тоже тренируется — трижды в неделю, в частном зале, с тренером. Силовые, кардио, немного бокса для поддержания рефлексов. «Бокс? — заинтересовался Стас. — Я рукопашник. ММА, боевое самбо, армейский рукопашный бой. Веду секцию для личного состава». «Впечатляет. А рост-вес? Если не секрет». Стас замялся. Потом подумал — какая разница, все равно когда-нибудь встретятся (если встретятся) и увидят друг друга. Написал честно: «199 см. 120 кг. Не жира». «Ого», — пришло в ответ через секунду. «Ого? И все?» «Я пытаюсь представить. И у меня не очень получается. Ты, видимо, очень крупный мужчина. Я сам не маленький — 186 см, 90 кг. Но рядом с тобой я, кажется, буду выглядеть как подросток». «Не преувеличивай, — написал Стас, хотя внутри у него разлилось приятное, теплое чувство. — Но да, я крупный. Меня все боятся. Шрам только добавляет жути». «У меня тоже есть шрам, я уже говорил. На подбородке. Старая история. Так что не думай, что ты один такой страшный». «Прямо боевое братство шрамированных», — набрал Стас и вдруг осекся. Боевое братство. Он только что назвал их отношения братством. Не самое романтичное определение. Но Виктор, кажется, понял правильно: «Братство — это неплохая основа для всего остального. Я всегда считал, что партнеры должны быть в первую очередь товарищами. Тогда все остальное приложится». И вот тут Стас понял, что пора сказать правду. Ту самую. Он откладывал этот разговор с самого начала, боялся спугнуть, боялся, что собеседник отшатнется или начнет давить, но больше молчать было нечестно. «Слушай, Виктор. Мне нужно тебе кое о чем напомнить». «Я слушаю». «Я никогда не был с мужчиной. И сейчас я вроде как иду в слепую. Я не знаю, как это работает, я не знаю, понравится ли мне, я ничего не знаю. Я просто знаю, что с тобой мне легко общаться. Легче, чем с кем-либо за черт знает сколько лет. И я хочу попробовать, но я не могу тебе обещать, что у меня получится. Вот». Он отправил и зажмурился. Телефон молчал минуту. Две. Три. Стас уже начал прикидывать, как будет удалять переписку и снова оставаться один, когда экран загорелся: «Стас. Спасибо за честность. Я очень это ценю. Ты не представляешь, насколько. А теперь послушай меня, пожалуйста, внимательно. Ты мне ничего не должен. Ни обещаний, ни гарантий, ни секса, ни отношений. Ты вообще ничего мне не должен. То, что между нами происходит сейчас — это просто общение двух людей, которым комфортно вместе. Если из этого ничего не выйдет — мы останемся друзьями, и это тоже будет прекрасный результат. Если выйдет — отлично, будем разбираться по ходу. Я не буду на тебя давить. Я не буду требовать. Я просто хочу продолжать с тобой разговаривать. Это все. Ты меня понял?» У Стаса защипало в глазах. Он сидел в своей пустой квартире, огромный, уставший мужик, и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Не слезы, конечно — он не плакал с четырнадцати лет, когда сломал руку и не хотел показывать слабость перед отцом. Но где-то близко. «Понял, — написал он, и пальцы чуть дрожали. — Ты вообще в курсе, что ты ненормальный? В смысле, в хорошем смысле. Ты слишком адекватный для этого мира». «Может быть. Но и ты честный, прямой и не играешь в игры. Поверь, это сейчас большая редкость. И это стоит гораздо дороже любого опыта». В пятницу им снова не удалось встретиться. Комиссия из Москвы, которой ждал Стас, задержалась на два дня, и проверку перенесли на субботу, зарезав единственный потенциально свободный день. Виктор в этот же день улетел в к срочную командировку — «на объект», как он туманно выразился, — и связь с ним пропала на десять часов. В эти десять часов Стас успел накрутить себя до состояния тихой паники. Он не писал и не звонил, потому что понимал — человек на работе, но внутри свербело. А вдруг он пропал? А вдруг что-то случилось? А вдруг он передумал и не хочет больше общаться, а просто не знает, как сказать? Когда в одиннадцать вечера телефон наконец пиликнул, Стас подпрыгнул на диване: «Жив. Прости, был на объекте без связи. Все в порядке. Как твоя комиссия?» Стас выдохнул так, будто пробежал кросс: «Комиссия — козлы. Но все прошло. Я уже напридумывал, что ты в аварию попал». «Не дождешься. Я осторожный водитель». «Ты вообще за рулем? А то я представил — большой начальник, у тебя водитель, наверное». «Есть водитель. Но иногда я люблю сам. Машина хорошая, грех не получать удовольствие». «Что за машина?» «"Гелендваген». Бронированный". Стас присвистнул: «Ни хрена себе. Бронированный? Ты кого возишь, президента?» «Бывало. Но в основном — собственную паранойю. Я человек осторожный». «Это после девяностых, да? Типа, привычка?» «Типа того. У тебя какая машина?» «Джип. "Тойота Ленд Крузер». Не бронированный. Надежный, как танк. В багажнике помещается все снаряжение для выездов". «Предлагаю когда-нибудь устроить совместную поездку за город. Я знаю хорошие места для пикника. Тихо, безлюдно, никакой суеты». «Пикник? — Стас улыбнулся. — Ты и я, два здоровых мужика, едим бутерброды в лесу?» «А что? Тебе не нравится?» «Нравится. Давай так и сделаем. Только не в эти выходные». «Да, — согласился Виктор. — Графики — это проклятие. Но я никуда не денусь. Ты, надеюсь, тоже. Встретимся, когда получится». Проклятие графиков. К концу второй недели их виртуального знакомства у них обоих скопилось по дюжине неслучившихся окон для встречи, и ни одно так и не срослось. В понедельник у Виктора были переговоры до ночи. Во вторник Стас сопровождал колонну грузов в соседний регион и вернулся в три утра. В среду, когда у обоих образовался теоретически свободный вечер, Виктора срочно вызвали «на ковер» к партнерам из госструктур. В четверг Стас вел ночные учения. — Мы как корабли в тумане, — написал Стас однажды вечером. — Гудки слышим, а борт не видим. — Это отличная метафора, — ответил Виктор. — Ты случайно не читаешь поэзию по ночам? — Иди в жопу. — Непременно. Как только выдастся окно в графике. Стаса убивало то, насколько спокойно Виктор ко всему этому относился. Ни одной претензии, ни одного пассивно-агрессивного замечания в духе «кому-то важнее работа, чем отношения». Полное, абсолютное, взрослое принятие ситуации. И это было настолько прекрасно, что иногда Стасу хотелось найти этого человека, где бы он ни был, и просто пожать ему руку. Или обнять. Или что там делают в таких случаях — он пока не знал. А Виктор тем временем открывал ему какой-то параллельный мир. Не мир гей-культуры — до этого они пока не дошли, — а мир спокойной заботы, которая не требовала ничего взамен. Однажды, узнав, что Стас простудился (дождливый полигон плюс сквозняк в казарме), Виктор заказал ему доставку лекарств и имбирного чая из ближайшей аптеки. Просто прислал курьера, предупредил за час: «Не выходи на холод, я все организую». Стас открыл дверь курьеру, забрал пакет и стоял в коридоре, глядя на него, как на артефакт инопланетной цивилизации. Никто и никогда не делал для него таких мелочей. Он всегда был дающей стороной — деньги, подарки, решение проблем, — и никогда не был принимающей. — Спасибо, — написал он. — Серьезно. Спасибо. — Не за что. Выздоравливай. И надень теплые носки — я читал, что переохлаждение ног усугубляет простуду. — Ты читал? Где? — В интернете. Я многое читаю. В том числе про ЗОЖ. Ты на меня влияешь. — Так. Это что получается? Какой-то у нас культурный обмен. — Взаимовыгодное партнерство. Стас смеялся в голос, сидя на кухне с кружкой горячего чая. К концу второй недели Стас поймал себя на том, что переписка с Виктором стала частью его ежедневного ритуала. Утро начиналось с короткого приветствия. Днем они обменивались парой фраз о работе. Вечером начиналось основное — долгие разговоры обо всем. Они обсуждали новости (Виктор придерживался консервативных взглядов, Стас — умеренно либеральных, но спорили без агрессии), обсуждали книги (Стас не читал, но слушал аудиокниги в машине, в основном нон-фикшн по тактике и управлению), обсуждали музыку. Виктор слушал классику и джаз, Стас — русский рок и иногда девяностые. Над этим они смеялись долго. — Ты слушаешь «Ласковый май»? — спросил Виктор с явным ужасом. — Нет, блядь! Но «Кино» и «Наутилус» — да. И «Агату Кристи». Не весь этот попсовый отстой. А ты мне сейчас скажи, что слушаешь Баха, и я повешусь. — Я слушаю Баха. Иногда. Но больше Майлза Дэвиса. — Кого? — Майлз Дэвис. Джазовый трубач. Если захочешь — пришлю запись. Очень спокойная, медитативная музыка. Хорошо под виски. — Под виски? Ты пьешь? — Иногда. Один бокал после тяжелого дня. А ты? — Не пью. Совсем. Спортсмен, — написал Стас и добавил смайлик-качок. — Вредные привычки отсутствуют. Только работа и ЗОЖ. Иногда хочется нажраться в хлам, но я держусь. — Я уважаю твою дисциплину. Это большая редкость. — А ты куришь? — Нет. И никогда не курил. У меня отец умер от рака легких, так что я даже не начинал. — Соболезную. — Давно дело было. Не переживай. Они говорили и говорили, и Стас с удивлением понимал, что это общение, лишенное физического контакта, дает ему гораздо больше, чем многие его реальные отношения. Может быть, дело было в отсутствии давления? В том, что экран создавал безопасную дистанцию, позволяющую быть честным? В пятницу третьей недели Стас сидел в своей каптерке на базе и заполнял документы. Рядом Леха Кравченко грыз яблоко и читал рассылку от начальства. — О, смотри, — сказал он, тыча пальцем в телефон. — Шеф возвращается. Вяземский. Был в региональной командировке, завтра будет на базе. Теперь жди внеплановых проверок и адовой муштры. Стас оторвал взгляд от бумаг: — Вяземский? — Ну да. Виктор Николаевич. Ты его видел пару раз. Такой, знаешь, жуткий тип. Говорят, он в девяностые лично людей вальцевал. И взгляд у него... бр-р. Как у акулы. — Я помню, — медленно сказал Стас. — Я его видел на построении в прошлом году. Он выступал с речью. Коротко так, минут на пять. Но все стояли по стойке смирно и дышать боялись. — Вот-вот. А теперь он возвращается. Так что готовь личный состав, командир. Завтра будет весело. Стас вздохнул и вернулся к бумагам. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Виктор Николаевич. Виктор. Смешное совпадение имен». Но он тут же отогнал эту мысль, потому что его собственный Виктор был мягким, ироничным интеллигентом, который слушал джаз, смотрел французское кино и присылал имбирный чай курьером. Ничего общего с тем ледяным монстром, которого боялась вся ЧВК. Совпадение. Просто совпадение. Вечером он написал своему Виктору: — Слышь. Тут у нас на работе шеф возвращается из командировки. Все на ушах стоят. Фамилия у него — Вяземский. Почти как твой ник. Представляешь? Ответ пришел через минуту: — Надо же. Какое совпадение. Надеюсь, твой Вяземский не такой страшный, как о нем говорят. — Говорят — зверь. Но я лично не общался. Да и вообще, какая мне разница. Я свое дело делаю, начальство меня не дергает. — Это правильно. Главное — профессионализм. — И да, — написал Стас. — Слушай. Ты завтра не пропадай надолго, ладно? Я уже привык к тебе. — Не пропаду, — пообещал Виктор. — И я тоже привык к тебе. А потом, помедлив, добавил: — Знаешь, Стас. Я тут подумал. У нас с тобой так и не получается встретиться уже почти месяц. Но, честно говоря... Я не тороплюсь. Потому что то, что между нами сейчас — это, возможно, лучшее, что у меня было за долгое время. И я боюсь спугнуть. — Я тоже, — признался Стас. — Я тоже боюсь. Но я надеюсь, что у нас получится. Хотя бы друзьями. Ты офигенный друг, знаешь? — Ты тоже. Они замолчали. Где-то далеко в городе бронированный «Гелендваген» въезжал в подземный паркинг элитного жилого комплекса. Его водитель, усталый человек с ледяным взглядом и шрамом на подбородке, достал телефон и перечитал последние сообщения. И улыбнулся — той самой мягкой улыбкой, которую не видел никто из его подчиненных.