Пока ты смотрел мне вслед

Гул кондиционера мерно смешивался с приглушёнными звуками города за тонированными стёклами. Номера в любовном отеле «Venus» были выдержаны в уныло-розовых тонах, пахло дешёвой ванилью и чужими тайнами. Кейске Такахаши, откинув влажные светлые волосы со лба, отодвинулся от своей девушки, Аканэ. Его голубые глаза, ещё минуту назад затуманенные страстью, уже вернули привычное ледяное выражение. Аканэ, эффектная брюнетка с ярким макияжем и когтями, покрашенными в цвет свежей крови, лениво потянулась, демонстрируя идеальный загар. — Ты сегодня был на удивление… сосредоточен, — промурлыкала она, не глядя на него. Её взгляд был устремлён в телефон — очередное сообщение от «бизнес-партнёра» из Токио, который был на десять лет старше и в два раза богаче Кейске. Кейске не ответил. Он ненавидел эти встречи. Не сам секс, а необходимость арендовать этот дурацкий номер, платить за уединение, будто они делают что-то постыдное. Впрочем, для семьи Такахаши его отношения с Аканэ, дочерью владельца небольшого автосалона, и были постыдны. Мать хотела видеть рядом с ним «девушку с положением». Внезапно его мобильный ожил. Рёсукэ. — Что? — бросил Кейске, принимая вызов. Голос старшего брата, как всегда, был безупречно ровным и холодным. — Кейске. Где бы ты ни был, сворачивай дела. Отец и мать ждут тебя дома. Обсуждение семейного вопроса. — Какого ещё вопроса? — Кейске сел на кровати, его желтая FD, припаркованная внизу, казалось, почувствовала его напряжение. — Твоей помолвки, — коротко ответил Рёсукэ. — Отец подписал соглашение с семьей Фудзивара из Шибукавы. Девушка, Такуми. Ей восемнадцать. Она переедет к нам через три дня. Связь прервалась. Кейске сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. Его взгляд метал молнии. — Помолвка? Что за бред? — он резко обернулся к Аканэ. Однако, он ожидал увидеть в её глазах ревность или страх. Вместо этого он увидел, как уголки её накрашенных губ медленно ползут вверх в хищной улыбке. «Вот оно, — подумала Аканэ. — Золотая клетка и ключ от неё. Теперь можно не придумывать причину, чтобы бросить этого высокомерного мальчишку. Его женитьба — идеальный выход». — О, Кейске-кун… — она изобразила драматичный вздох. — Это ужасно. Но, наверное, так будет лучше для нас обоих. Я не могу быть с женатым мужчиной. Прости. Она легко поцеловала его в щёку, оставив след помады, и начала одеваться. Её движения были полны почти неприличного облегчения. Кейске в бешенстве натянул джинсы. Он ненавидел, когда его жизнь решали за него. Ненавидел неизвестную Такуми Фудзивару, которая в его воображении уже рисовалась жалкой, некрасивой и, вероятно, глупой дочерью никчёмного торговца тофу, которого пришлось спасать от долгов. «Ты ещё пожалеешь, что согласилась на это, Фудзивара, — пообещал он мысленно. — Я сделаю твою жизнь здесь адом». Три дня спустя Большой дом Такахаши в Такасаки выглядел обычно: безупречная керамическая черепица на крыше, идеальный сад в стиле цубо-нива, строгая чистота. Кейске стоял у окна гостиной, скрестив руки на груди. Рядом, с неизменной чашкой зелёного чая, застыл Рёсукэ, чёрные волосы которого блестели в лучах послеполуденного солнца. — Прекрати сверлить дыру в воротах взглядом, — спокойно сказал старший брат. — Это политическое решение. Долг отца Фудзивары перед нашей клиникой должен быть закрыт. Мать настаивает на браке, как на самом цивилизованном способе. — Цивилизованный способ испортить мне жизнь, — прошипел Кейске. — Я даже не видел её. — Увидишь сейчас, — Рёсукэ кивнул в сторону подъездной аллеи. Подъехал чёрный седан с водителем. Из него вышла… фигура. Кейске ожидал увидеть что-то унылое. Короткие ноги, мешковатое кимоно, испуганные глазки. Реальность ударила его, как встречная волна урагана из «Ёсики». Из машины выскользнула девушка. Невеста. На ней было простое, но изящное платье цвета слоновой кости, мягко облегающее тонкую фигуру. Длинные каштановые волосы, собранные в низкий пучок, открывали изящную шею. Но самое главное — лицо. Спокойное, почти сонное, с огромными карими глазами, обрамлёнными густыми ресницами, оно казалось воплощением тихой, почти потусторонней красоты. Это было лицо, с которого писали бы картин старинные художники. Кейске открыл рот. Он ожидал уродину. А увидел ангела, сошедшего с обложки запретного тома старинной поэзии. — О… — только и смог выдохнуть он. Его ненависть, ещё минуту назад готовая выплеснуться наружу, на мгновение застыла, растерянная. Но тут же вернулась, трансформировавшись в злость на самого себя. «Подумаешь, красивая. Я не собираюсь поддаваться». Такуми — а это была она — подняла на дом свои спокойные глаза. Во взгляде не было ни страха, ни радости, ни трепета. Только лёгкая усталость и принятие неизбежного, как у человека, которого отправили отбывать наказание. Она вошла в дом. Поклон перед отцом и матерью Такахаши был идеальным — спина прямая, угол наклона выверен до миллиметра. Голос тихий, приятный, с лёгкой хрипотцой. — Здравствуйте. Я Такуми Фудзивара. Прошу прощения за беспокойство. Простите, что так вышло. Мать Такахаши, женщина с острым взглядом генерального директора, впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему мягко. — Какая милая, — сказала она, сжимая прохладную ладонь Такуми. — Не извиняйся. Теперь ты часть нашей семьи. Отец, усталый мужчина с благородной сединой на висках, лишь одобрительно кивнул. Ему было стыдно за эту финансовую сделку, но красота и безупречные манеры невесты немного успокаивали совесть. Кейске подошёл последним. Он смотрел на Такуми сверху вниз (она была почти на голову ниже) и ждал, что она сейчас будет лепетать что-то о любви с первого взгляда. — Кейске-сан, — тихо сказала Такуми, вежливо, но без тени подобострастия. — Приятно познакомиться. Будем ладить. «Будем ладить»? Как будто она заселяется в общежитие, а не выходит замуж. — Угу, — бросил Кейске и развернулся на каблуках. Первые дни превратились в странный спектакль. Такуми, как оказалось, была молчалива до невозможности. Она не пыталась флиртовать, не висела на Кейске, даже не смотрела в его сторону, если он не заговаривал первым. «Доброе утро» — произносила она ровно настолько громко, чтобы это считалось вежливым, и сразу же исчезала. Но самое странное было в другом. Она помогала по дому. Не как жена, которая пытается заслужить любовь свекрови. А как человек, который не может сидеть без дела. Кейске однажды зашёл на кухню и застал её за тем, что она ловко шинковала овощи рядом с семейным поваром, седым мастером, который никого к своим ножам не подпускал. — Госпожа Такуми, вам не обязательно, — бормотал повар. — Это помогает думать, — тихо ответила она, не поднимая глаз. Она помогала горничным убираться в гостевых крыльях, причём не приказывала, а делала сама — чистила вазы, поправляла цветы, складывала полотенца. Горничные, привыкшие к капризам, перешёптывались: «Она как тихая вода. Но удивительная». Мать и отец были в восторге. Рёсукэ, обычно никого не замечавший, как-то раз даже коротко кивнул Такуми и сказал: — Вы очень организованы, Такуми-сан. Это хорошо. Только Кейске оставался ледяным. Его план сделать её жизнь адом провалился с треском, потому что для этого нужно было хотя бы взаимодействовать с жертвой. А Такуми игнорировала его даже не со зла, а по своей природной асоциальности. Ей было всё равно на его холодность. У неё были наушники. Вечерами, когда её помощь была не нужна, Такуми уходила в отведённые ей (им, как паре) апартаменты, садилась в кресло у окна, вставляла в уши белые шнурки и исчезала в своей музыке. Иногда Кейске слышал сквозь закрытую дверь странные ритмы — то быстрый драм-н-бейс, то тягучую русскую тоску, то агрессивный корейский рэп. Музыка, которая совершенно не вязалась с её ангельским лицом. Аканэ больше не звонила. Она отправила лишь одно сообщение: «Удачи с твоей куклой. Я нашла себе настоящего мужчину. P.S. Та кукла тебе не по зубам». Кейске сжал телефон. Он был зол на весь мир. На отца за долги. На мать за интриги. На Рёсукэ за безразличие. И на эту тихую, идеальную, невыносимо спокойную Такуми, которая раз за разом разбивала его готовность ненавидеть одной только своей безупречной, почти призрачной красотой. Церемония была скромной, по требованию семьи Фудзивара (читай — чтобы Бунта не устроил скандал). Такуми в белом кимоно была похожа на ожившую куклу из слоновой кости. Кейске в строгом костюме стоял рядом и чувствовал себя актёром в плохом спектакле. Они обменялись кольцами. Его пальцы дрожали от злости. Её — были тёплыми и абсолютно спокойными. Когда гости разъехались, а Рёсукэ с родителями удалились в западное крыло, Кейске и Такуми остались одни в просторной спальне на втором этаже. Комната была застелена свежим постельным бельём. На столике — бутылка саке и два бокала. «Брачная ночь». Кейске стоял у окна, спиной к ней. Тишина давила. — Не надейся, — бросил он через плечо. — Ничего не будет. — Я и не надеялась, — спокойно ответила Такуми. — Я устала. Можно я лягу спать? Она начала переодеваться. Кейске не смотрел — из принципа. Но потом услышал странный звук: возня, тихий вздох, а затем — шуршание ткани. Он обернулся. И застыл. Такуми стояла к нему вполоборота, и её стройная фигура… У неё не было груди. И бёдра оказались совсем не женскими. На ней были мужские боксеры, и, отвернувшись, она перевязывала что-то под футболкой, скрывая то, что не должно было быть у девушки. Кейске моргнул. В его голове, словно в замедленной съёмке, одно за другим вставали на места: овальное лицо без косметики, прямая спина, отсутствие интереса к нему, этот низкий голос с хрипотцой, привычка носить широкую одежду… — Т-ты… — Кейске попятился, споткнулся о край ковра и рухнул на пол, ударившись спиной о кровать. Его лицо побледнело, а потом мгновенно залилось краской. — Ты парень?! Такуми обернулась. На его спокойном лице не дрогнул ни один мускул. Он поправил чёлку и ответил своим тихим, чуть сонным голосом: — А вы не заметили? Неудобно получилось. Простите. У Кейске подкосились колени. Глаза закатились. Он попытался что-то сказать, открыл рот, но вместо слов из него вырвался только нечленораздельный вопль, который, к счастью (или несчастью), утонул в толстых стенах особняка. А затем мир потемнел. Он потерял сознание от перенапряжения всех чувств. Такуми вздохнула, подошла к обмякшему блондину и, проявив неожиданную силу, аккуратно перетащила его тело на кровать, где он должен был провести эту ночь. Укрыла его одеялом. Проверила пульс — бьётся ровно. — Плохой у тебя день, Кейске-сан, — прошептала она. Сама Такуми легла на самый край огромной кровати, отвернулась к стене, вставила наушники и включила тихую песню «Молчат Дома» — чтобы заглушить мысли. Утро. Кейске открыл глаза. Голова гудела. Первое, что он увидел — каштановый затылок и тонкую спину, дышащую во сне. «Кошмар, — подумал он. — Сон. Мне приснилось, что моя невеста — парень. Дурацкий сон». Он выдохнул, потянулся… и нащупал рукой чужую ладонь. Тёплую. С длинными музыкальными пальцами, которые точно не были женскими. Кейске медленно убрал руку. Сердце пропустило удар. А потом, когда он услышал тихий утренний голос Такуми, который зевнув, спросил: «Кофе будете, Кейске-сан? Или лучше чай?» — сомнений не осталось. Это был не сон. И это была катастрофа.