Какая жалость, Ли *****

Глава 2

«Иногда мне кажется, что я прожил свою лучшую жизнь в нескольких чужих вечерах. В доме, который не принадлежал мне. Среди людей, которых я так и не научился любить правильно. Среди смеха, который заглушал мои мысли, и тишины, в которой наконец не было страшно. Если бы меня спросили, где я был по-настоящему счастлив, я бы назвал именно это место.»

“So for once in my life, let me get what I want. Lord knows, it would be the first time.”

— Please, Please, Please, Let Me Get What I Want

Воздух в комнате казался Феликсу слишком густым, почти осязаемым. Каждый вдох давался с ленивым усилием, будто лёгкие превратились в старые кузнечные мехи, которые забились пылью веков. Он сидел на диване, натянув рукава ветровки Хёнджина до самых кончиков пальцев. Ткань еще хранила чужое тепло, и Ликсу казалось, что если он её снимет, то просто рассыплется на части от этого вечного весеннего сквозняка. Дверь в квартиру Хёнджина открылась почти беззвучно — он всегда следил, чтобы петли были смазаны, — но воздух в прихожей мгновенно стал тяжелее. ​Первым вошёл Чан. Он ввалился внутрь так, будто за его спиной была не лестничная клетка, а двенадцатичасовая смена на заводе. От него пахло дешёвым энергетиком, улицей и тем самым специфическим напряжением, которое исходит от людей, привыкших держать мир на своих плечах. Он сразу прижал ладонь к лицу, с силой потирая глаза — этот жест стал для него таким же естественным, как дыхание. Его паника всегда сидела где-то на уровне горла, готовая вырваться наружу агрессией или удушьем, и только здесь, глядя на ровные ряды книг Хёнджина, он позволял плечам чуть-чуть опуститься. ​Следом за ним, едва не врезавшись Чану в спину, зашёл Чанбин. — Мы что, уже пришли? — спросил он чуть громче, чем следовало. Его голос всегда звучал немного неестественно из-за того, что он плохо слышал сам себя. Чанбин выглядел самым «здоровым» из всей компании: широкие плечи, уверенная походка. Но его взгляд был вечно ищущим. Он замер у порога, оглядывая комнату так, будто видел её впервые, хотя был здесь сотни раз. Его память была как решето: уютные моменты проваливались в пустоту, оставляя только сухие факты. Ему нужно было несколько секунд, чтобы сопоставить лица друзей с именами, которые он твердил про себя всю дорогу. Сынмин вошёл последним. Тихо, прямо как тень. Возможно, он не хотел беспокоить белоснежный свет. Он скользнул взглядом по Хёнджину — короткое, едва заметное касание глаз, в котором тревоги было больше, чем в десяти медицинских справочниках. Сынмин всегда казался слишком чистым для этого мира, слишком аккуратным, но его выдавали пальцы, которые он нервно переплетал между собой, стоило кому-то заговорить слишком резко. Выдавали губы, которые всегда были в трещинах. Он прошёл на кухню, безошибочно вычислил место, где его не заденут, и замер, превращаясь в часть интерьера. Сынмин знал о каждом из них больше, чем они сами, и эта осведомлённость была его персональным адом. ​ — О, все в сборе, — подал голос Джисон, высунувшись из кухни с наполовину опустевшей пачкой крекеров. Его звонкий голос мгновенно разрезал ту вязкую тишину, что зашла вместе со старшими. ​Чанбин на секунду нахмурился, считывая движение губ Хана, а потом расплылся в широкой, немного громкой улыбке: — И тебе привет, — он заметил пачку на его руках, — Тебе пора вводить печенье внутривенно, Джи. Смех Чанбина заполнил комнату, дребезжа в стёклах окон, за которыми всё ещё гулял холод. Чан лишь глухо фыркнул, сбрасывая тяжелые кроссовки. Он прошел мимо дивана и, даже не спрашивая, просто опустил свою тяжелую ладонь на макушку Феликса, слегка взъерошив его светлые волосы. Жест был ленивым, но Ликс почувствовал, какая горячая и сухая у Чана кожа. У него внутри всегда работал неисправный обогреватель, руки его и забота ощущались как от родного отца. ​ — Привет, Ликс. Как жизнь? — негромко спросил Чан, усаживаясь на подлокотник дивана. Его глаза, обведенные темными кругами от вечного недосыпа, сканировали бледное лицо Феликса. ​ — Нормально, — соврал Феликс, глубже зарываясь носом в воротник чужой ветровки. Отвечать развернуто не хотелось — берег силы на вечер. Тем временем Хёнджин суетился у плиты, доставая три кружки, пополняя ряд. Все они были разные — одна с отбитой ручкой, другая с рисунком маленького принца, а третий белоснежный, с трещинами на дне. Хёнджин расставлял их так аккуратно, словно хирург, который готовится к операции. Сынмин, сидевший в углу кухни, наблюдал за движениями его длинных пальцев. За тем, как он сосредоточенно следил за своими же движениями. Его собственные губы, покрытые мелкими сухими трещинками, едва заметно дернулись. Он хотел сказать Хёнджину, чтобы тот не брал серую кружку — у неё трещина на дне, она протечет, — но промолчал. Сынмин боялся, что его голос прозвучит слишком громко. ​— Чанбин-хён, — Джисон нарушил затянувшуюся паузу, протягивая старшему кружку с горячим чаем. Он сделал это как-то слишком резко, почти ткнув керамикой в чужую ладонь, чтобы Чанбин точно заметил движение. ​Чанбин вздрогнул, на секунду растерянно моргнул, словно его выдернули из глубокой воды, но тут же перехватил кружку обеими руками. На его лице снова появилась та самая здоровая, громкая улыбка, которая, если присмотреться, никогда не затрагивала глаз: — О, от души, Хани. Горячее сейчас в тему. В прихожей у Хвана сквозняк такой, будто дверь в антарктиду забыли закрыть. ​Он уселся за стол, прижимая ладони к тёплым бокам чашки так сильно, будто пытался через пальцы впитать ощущение реальности. Рядом с ним Сынмин молча подвинул к себе сахарницу. Его пальцы двигались механически, аккуратно подцепляя ложкой белые крупицы, но взгляд оставался прикован к Хёнджину. Хёнджин как раз потянулся к верхней полке за тарелкой для крекеров, и Сынмин заметил, как натянулась ткань его домашней кофты на спине. Красиво. Настолько красиво, что внутри у Сынмина всё привычно перекрутилось от глухого, едкого раздражения на самого себя. Он поспешно отвёл глаза, уставившись в свою кружку, и до крови прикусил изнутри сухую, растрескавшуюся губу. «Глупость. Просто душная, неправильная глупость», — привычно зашумело в его мыслях, подкармливая затаившуюся где-то в груди тревогу. ​В комнате Чан по-прежнему сидел на подлокотнике дивана, не снимая ладони с шеи Феликса. Пульс под его кожей всё так же напоминал обратный отсчёт. — Слышал, завучи опять Чана прессовали? — Джисон зашёл в зал, с ходу падая в кресло и закидывая ногу на подлокотник. — Из-за какой-то очередной фигни. Скоро реально отчислят. ​Чан тяжело вздохнул. Его свободная рука потянулась к карману куртки, пальцы судорожно нащупали корпус телефона, но доставать его он не стал. Экран наверняка оставался чистым. Никаких пропущенных. Чан сжал челюсти так, что на щеках заходили желваки. В его фигуре было столько скрытой, готовой вскипеть в любой момент агрессии, что Феликс рядом с ним невольно затаил дыхание. Чан злился — на школу, на весь этот серый город, на то, что приходится тащить всё на себе, но больше всего — на глухие, серые «вне зоны доступа» в трубке, которые длились уже четыре месяца. ​— Пусть попробуют, — глухо бросил Чан, и в его голосе звенящим металлом проступила та самая паническая тяжесть. — Я им сам эту школу по кирпичам разнесу. ​Феликс тихо пошевелился под его ладонью, пытаясь унять мелкую дрожь в теле. От резкого голоса Чана в лёгких снова поднялась вязкая, щекочущая волна. Ликс судорожно сглотнул, сжимая кулаки внутри просторных рукавов ветровки Хёнджина. Нельзя. Только не сейчас, когда здесь так шумно и тепло. Он посмотрел в сторону кухни, ища глазами Хёнджина, как единственную точку опоры. ​А на полу у стены Чонин продолжал методично обводить пальцем одну и ту же полосу на линолеуме, словно запечатывал комнату от внешнего мира. — А «они» ведь всё видят, — негромко прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Они сверху видят, как мы все потихоньку сыплемся. И просто ждут, когда останутся одни кости. ​ — Чонин, хорош душнить, серьёзно, — Джисон закатил глаза и лениво, без злости пнул подушку на полу в сторону младшего. Чонин перехватил подушку руками и впервые за вечер тихо фыркнул, утыкаясь в неё лицом. Атмосферу паники сбило за секунду. Ликс слабо улыбнулся. В внутри ветровки Хёнджина было так тепло. Ради таких моментов, ради этого глупого, ломающегося смеха в четырёх стенах чужого дома, действительно стоило притворяться живым и целым. Хотя бы ещё на один вечер. ​И в этот самый момент тепло внутри окончательно сменилось удушливым пожаром. ​Волна кашля ударила в грудь так резко, что Феликс не успел даже вдохнуть. Он судорожно согнулся пополам, утыкаясь лицом в сгиб локтя, намертво вцепившись пальцами в ткань ветровки. Звук вырвался наружу — глухой, свистящий, разрывающий изнутри лёгкие. ​Джисон замер с открытым ротом. Чанбин, потеряв нить чужих движений, растерянно перевёл взгляд с Хана на диван. На кухне Хёнджин так и застыл у стола, а Сынмин до белых суставов сжал края табуретки, не в силах пошевелиться от сковавшего его страха. Чан подорвался с места первым, но Феликс лишь отчаянно выставил свободную руку вперёд, прося не подходить. ​Ему нужно было просто переждать. Просто дождаться, пока эта вязкая, горячая тяжесть в груди отпустит его. ​Через минуту всё стихло. Феликс сидел неподвижно, тяжело и хрипло дыша через рот. Никто не проронил ни слова. В этой компании не умели и до ужаса боялись говорить о настоящих ранах. Хёнджин молча подошёл, поставил на столик перед диваном стакан тёплой воды и сел рядом. Хёнджин осторожно перевёл взгляд на его тонкие, бледные пальцы, судорожно вцепившиеся в ткань ветровки, и тихо вздохнул. Казалось, что руки эти кровоточат. Казалось, что от них исходит колючий мороз, который без особых затруднений мог бы заморозить сердце человека. Да так, что он бы почувствовал каждый осколок льдинки и стекла, текущие по венам, по душе, пока не дойдёт до самого ядра — до сердца. ​Феликс поднял голову, выдавливая из себя блёклую, виноватую улыбку. Глаза его блестели от выступивших слёз, а бледные губы слегка дрожали. Порядок дома Хёнджина снова был идеален, чашки на кухне стояли ровно, но в ушах у каждого всё ещё звенела та пугающая пустота. ​ — Бесспорно, понемногу наш дом станет настоящим человеческим жилищем, — негромко сказал Хёнджин, глядя на хмурые, напряжённые брови Чана в дверях кухни. ​Чан ничего не ответил, лишь крепче сжал в кармане свой телефон, а Сынмин в углу незаметно прикусил губу до вкуса соли. Беда не просто ждала их за окном. Она уже сидела вместе с ними в этой тёплой комнате, аккуратно сняв обувь у порога. ​— Или кто-то из нас наконец станет человеком, — едва различимо выдохнул он, утыкаясь носом в жесткий воротник чужой ветровки.