Какая жалость, Ли *****

Глава 1

Я скольжу по течению реки Лиффи,

Я не здесь,

Это не происходит со мной,

Я не здесь.

Хорони людей в голове

Заболел он тяжелой болезнью зимой. Суровая зима, никого не жалеет — и в этот раз следовала своему принципу. Ли Феликс и представить не мог о таком конце своей жизни. Впервые он потерял себя в 13 лет, когда пришлось своими же глазами увидеть смерть своих родителей. Бабушка взяла его под свою опеку, как и ожидалось. Она была крайне интересным индивидом — проверяла, закрыт ли дверь в подвал четыре раза в день, тряслась от тревоги если телефон не оказывался в кармане, заходила в комнату внука каждые тридцать минут чтобы убедиться, что он еще жив. Коротко говоря, человеком с высоким уровнем тревожности. Нелегко с такими жить в гармонии. Туберкулез. Бугорок, чахотка, золотуха. Называют его как угодно, хотя исход все равно один. Такой диагноз поставили Феликсу еще осенью. Местным врачам не было дела до очередного смертельно больного, а он радовался, что не придется последние дни проводить в комнате, наполненным ароматом спирта, кровью зараженных детей, истерически хорошими улыбками врачей. До ужаса хорошие… Ведь Феликс мог видеться с ним. Он мог подарить ему румяна на бледной коже — либо на щеках, либо на коленях из-за бесконечной погони за бабочками. С ним не приходилось вспоминать о своем ничтожестве. Не давал Ли Феликсу покоя — его хотелось сжать в кулаки, поцеловать в губы до крови, ударить, закопать под землю рядом с домом. — Все в порядке? — спросил Хван Хенджин, единственный близкий человек Феликса, обхаживая его комнату вокруг да около. Хенджин знал каждый уголок его дома — куда Феликс обычно складывает белье, где любит сидеть, где находятся личные дневники, лекарства. Считай, второй владелец комнаты. — Пока да… Ликс мял свое одеяло, защипывая каждую нитку. Свое существование в этом мире ему ничего не значило. В огромном мире нескончаемых диалогов и монологов, картинок и звуков ощущал себя потеряшкой. Шаги своего друга стали звучать как фоновая музыка, постепенно превращаясь в ритмичную мелодию. Даже не заметил, как слабым шорохом матраса Хенджин сел напротив, вытянув ноги. «Двадцать первая… двадцать вторая… Мог бы кто-то так же щипать мои волосы?» — Оставь в покое. Феликсу пришлось отвлечься, подняв свои темные глаза на Хвана. Что у него на лице? Недопонимание? Безразличие? Уже невозможно было прочитать его чувства. Все они стали такими одинаковыми и пустыми, что теперь даже ужас с радостью не различишь. Пустая кукла, господи. — Одеяло. Перестань его теребить, — монотонно сказал Хёнджин, не отводя взгляд от второго. — Извини, — виновато прозвучало от Феликса. — Сегодня выйдешь погулять с нами после школы? Ликс следил за ожидающими глазами, и чуть заблудился. Смог лишь кивнуть. — Отлично. Не забудь с собой телефон взять. Вдруг что-нибудь. — Крис поможет, — без колебаний прервал Феликс, — найдет решение. До больницы доведет, ну, либо там и похороните… — Да брось. Так легко ты не отделаешься, даже если сильно захочешь, — раздался легкий смешок. Не удивительно, что он так ответил. Не удивительно, что Хенджин не удивился. Феликс вздохнул, отбросив одеяло в сторону, и провалился на кровать. — Жаль. Комнату заполнила тишина. Слышно лишь то, как беспокоились секунды на старых часах, как на улице метель стучалась в окна домов, и глухое дыхание двух людей. Хенджин медленно осматривал своего друга, словно пытаясь что-то узнать, за что-то схватиться и сжать в крепких кулаках. — А ты… — медленно начал он, — ты больше не говорил с Минхо после его выпускного? Ли Феликс и глазом не моргнул. Глядел в потолок, рисовал мысленно узоры, пробуя на себе покрывало безразличия, словно это имя не бегало у него в мозге все время. Получалось неплохо. — Ну… — слегка протянул Хван, отводя взгляд, заметив его молчание, — Говорят, что он уехал в другой город. Не знаю, поступил ли он в универ… — Не знаю. Я ничего о нем не слышал. — Вот как… Можно подумать, что Джинни даже загрустил. — Вот так, — подтвердил светловолосый, и резко встал с кровати, — Я его и во сне не вижу. Казалось бы, он не должен был меня так легко отпускать. — Ясно, — он вздохнул и закрыл глаза, — Может быть это ты его прогнал со своей головы? — Быть может. Так или иначе, я надеюсь, что я все-таки убил его, — тихо произнес Феликс, и малость сжал губы. Он в своей голове хоронил тела тех, кто смог убежать от его нездоровой теплоты. Так он и поступил с родителями — они существовали на словах, но в разуме Феликса они больше не появлялись. Надеялся, верил, что сделал так же с Ли Минхо. Что-уж там, он молился, чтобы так было. «Какая жалость, Ли *****».

***

Вечерний весенний холодок царапал лицо, что аж пришлось стискивать зубы, создавая скрипучие звуки в черепе. От колючего ветра руки прятались в карманах ветровки. Солнце садилось, убегало на другой край света, забирая и так малую долю тепла с собой. Феликс как-то отпросился у бабушки. Отпросился… Ей было как-то плевать, если честно. Странно получается, ей до дрожи страшно за вещи внутри дома, а что снаружи её не интересовало. Ну и хорошо. Хорошо, когда она не задыхается от тревоги и не тревожит других. Пришлось ждать Хёнджина и других у двора школы. Пробегали младшеклассники перед его глазами, брызгались лужами, обсуждали расписание, новый мультфильм, игрушки, учителей, родителей, снег, погоду, ссоры, обиду, пустоту, разлуку, любовь, смерть– …Господи, замолкни. Последние были мыслями Феликса. Никого травмированнее восьмерых парнишек не было в этом городе. Силуэты прохожих стали все выше и выше, старшеклассники сменяли фигуры учеников младших классов. — Даже не знаю… Ликс сегодня выйдет? Голос Джисона — одноклассника Хёнджина, донёсся раньше, чем показался он сам — звонкий, беспокойный, похожий на стайку воробьёв, внезапно вспорхнувших с проводов. В нём всегда было слишком много жизни для человека, который, казалось, тоже знал, что такое боль. Он состоял из растрёпанных волос, которые ветер безуспешно пытался привести в ещё больший беспорядок, из быстрых шагов, из живой мимики; из глаз, в которых непрерывно что-то вспыхивало — то искреннее любопытство, то тревога, то детское возмущение, то радость, возникающая без всякой причины. Даже когда молчал, вокруг него оставался лёгкий шум, будто воздух ещё не успевал забыть его присутствие. Феликсу иногда казалось, что такие люди существуют только для того, чтобы доказывать: человек может трещать по швам и всё равно смеяться так, будто внутри него не живёт ничего, кроме света. Но Феликс замечал и другое. Новые царапины на руках. Короткие паузы, когда Джисон внезапно замолкал и морщился, будто в голове кто-то резко включал яркий, ядрёный свет. Усталость, которую тот прятал за очередной шуткой так же ловко, как дети прячут разбитые колени под длинными штанами. — Вот он, — ответил Хёнджин указывая подбородком на Феликса. — Давно не виделись. Как поживаешь? — с широкой улыбкой подошел Джисон к блондину. — Живу пока. — Это хорошо. — Возможно, — протянул он, и вздохнул. Голова повернулась к стенкам школы. И правда, давно не виделись… Тут он и встретил Хёнджина, тут же узнал о жестокости детей, познал вкус травли и ударов об стенку. Тут он познакомился с самым холодным сердцем, с Ли Мин- — Ой, сегодня я пообщался с Чаном! — прервал мысли Ликса звонкий голос Хана, — Говорит, что завучи совсем обнаглели в последнее время. Пригрозили учителям увольнением, а Чана отчислить за «повышенное чувство справедливости»… — Не удивительно, — с безразличием ответил Хёнджин, и пожал плечами. — И то верно, — Джисон прозвучал так грустно и уныло, что глаза его упали к ногам, а губы повисли, — Скажи же, совсем бесчеловечные! — глаза его поднялись вместе с тоном голоса. Так и проговорили всю дорогу к дому Хёнджина. Туда, потому что там безопаснее всего. Там теплее и ярче. Там нет взрослых, орущие на все помещение. Нет пьяных родителей, нет тревожной бабушки, нет голодных братьев и сестер, нет ни волков, ни овечек. Удивительное место… В доме Хёнджина всё стояло на своих местах. Фотографии в рамках висели ровно, книги выстраивались по полкам, словно солдаты, а воздух был чистым и почти стерильным. Слишком аккуратно. Слишком спокойно. Будто в этом доме старательно убирали не только пыль, но и любые следы человеческой боли. Здесь было чересчур мирно. Настолько, что Феликсу иногда хотелось специально уронить чашку или громко хлопнуть дверью — просто чтобы убедиться, что этот дом настоящий, а не чей-то мираж счастливой жизни. Запах свежевыстиранного белья и сырого риса осталась в памяти Ликса как феномен сущности Хёнджина. Джисон первым сбросил кроссовки и, не дожидаясь приглашения, направился на кухню. — Если у вас снова закончились печенья, я объявляю бойкот, — крикнул он на бегу. — Ты объявляешь его каждую неделю, — бросил Хёнджин, снимая ветровку. — Но в этот раз серьёзно. — Как и в прошлые семь. Феликс едва заметно улыбнулся, неторопливо снимая обувь, и накинул на себя ветровку Хёнджина, которую тот только что снял. Вечный холод и дрожь могли успокоить пару кофточек близких людей. Ликс всегда двигался медленнее всех, прямо как и в жизни действовал с опозданием. Он осторожно шагнул в сторону кухни, будто ходит по бумажному дому, и поднял взгляд, направляя его в сторону сидящей у окна фигуры — Чонина. Сидел прямо на полу у стены, вытянув ноги, будто так и должно быть. Голова слегка запрокинута, глаза эти глядели на тараторящего Джисона. Складывалось такое впечатление, что у него в голове ничего нет, но одновременно было ощущение, что там когда-то создали отдельный мир. Феликс на секунду даже подумал, что он спит с открытыми глазами. — Ты… давно здесь? — спросил он, не сразу находя нормальный тон. Чонин лениво повернул голову в его сторону, и вздохнул: — Не знаю. Наверное. Неловкой паузы не было, Феликс быстро принял знакомство с новым человеком. Никаких объяснений не требовалось. Все, что происходило в Доме Хёнджина — нормально, даже аномалии и паранормальность. Хёнджин, проходя мимо, бросил коротко: — Он всегда так, — подошел к плите и поставил старый керамический чайник, — это Чонин. Должен был с нами прийти, но, кажись, у него были свои важные дела, — с легким осуждением прозвучал его голос. Сидел Чонин так тихо и естественно, словно был частью этого дома наравне с ровно расставленными книгами, чайником на плите и запахом свежевыстиранного белья. Он устроился прямо на полу, прислонившись к стене, вытянув длинные ноги перед собой. Рукава свитера почти полностью скрывали пальцы, а голова была слегка запрокинута назад. На первый взгляд могло показаться, что он спит с открытыми глазами, но взгляд его был чересчур внимательным. Он смотрел на Джисона, который шумел на кухне, так, будто наблюдал не за человеком, а за редким природным явлением: растерянно, заинтересованно, без всякой попытки вмешаться. В Чонине было что-то неуловимо странное. Не пугающее, нет. Но, если подумать, нормальных людей в этом доме и без того не водилось. Поэтому присутствие Чонина не вызывало необычных и непривычных вопросов. «Парень с глазами человека-наблюдателя» Чонин громко поднял свое тело с пола, и, поправив рукава свитера, остановился у окна. Кончиками пальцев рисовал узоры, пот стекал со стекла как со лба детишек, страдающих от кошмарных снов. Вот только стекло, скорее всего, страдало от холода в отличии от них. А за окном лежал песок, припорошённый перхотью божества. Поздняя весна всё никак не могла вступить в свои права: снег держался за землю с тем же упрямством, с каким некоторые люди цепляются за прошлое. Ветки деревьев стояли голые и тёмные, тесно переплетённые между собой. Издалека казалось, что они поддерживают друг друга, держаться за руки и шепчутся. Ветер проходил между ними с сухим шёпотом, раскачивая тонкие концы так осторожно, словно боялся сломать. Птицы избегали этот город. Иногда над крышами пролетали одинокие тени, но не задерживались надолго. Ни воробьи, ни голуби не садились на провода, как будто и они чувствовали: здесь слишком много шума, спрятанного под глухотой. Слишком много окон, за которыми люди живут в одиночестве со своими потерями. Слишком много детей, повзрослевших раньше времени. Лишь один ворон время от времени опускался на сухую ветку старого дерева напротив дома Хёнджина. Чёрный, тяжёлый, неподвижный. Он сидел так спокойно, что легко было принять его за часть пейзажа, если не замечать внимательного взгляда. Казалось, птица не просто наблюдала, а терпеливо ждала. Не добычу. Чего-то другого. Возможно, именно этих детишек. — У вас в саду ворон, — сказал Чонин. Он лежал на полу, подложив руки под голову, и смотрел в окно так пристально, словно пытался рассмотреть не саму птицу, а что-то еще вдали от него. Джисон, уже успевший открыть половину кухонных шкафчиков, даже не обернулся. — Это просто птица, — отозвался он, продолжая свою важнейшую экспедицию по поиску печенья. Чонин моргнул медленно, не меняя выражения лица. — Он смотрит сюда. — Может, ему тоже хочется печенье. Голос Джисона прозвучал слишком бодро для такой фразы. Взгляд Чонина оставался прикованным к окну, а лицо удивительно спокойным, будто он сообщал нечто совершенно обыденное. — Вороны редко прилетают просто так. Мне так дедушка говорил. Слова повисли в воздухе. На короткое мгновение в комнате стало тише. Даже Джисон замолчал, задержав в руках найденную пачку крекеров, словно и сам не понял, почему слова младшего прозвучали так неуютно. Но уже через секунду он фыркнул и снова зашуршал упаковкой. — Отлично. Теперь у нас ещё и пророчества. Феликс, до этого стоявший чуть в стороне, сам не заметил, как подошёл ближе к окну. Холодное стекло встретило его бледным отражением. На тонкой ветке напротив действительно сидел ворон. Крупный, неподвижный, будто вырезанный из чёрной бумаги и приклеенный к серому небу. Он видел его уже не впервые. Иногда птица появлялась неожиданно — за окном дома, возле школьного двора, на проводах по дороге в аптеку. Всегда молчаливая, всегда неподвижная, словно наблюдала с терпением, доступным только существам, которые никуда не торопятся (явно не человеку). Феликс не был суеверным. И всё же, каждый раз сталкиваясь с этим проницательным тёмным взглядом, он испытывал странное беспокойство. Не просто страх. Скорее, ощущение, что кто-то невидимо фиксирует его присутствие в этом мире. Когда сердце начинало биться так, будто тоже прислушивалось к чему-то за пределами комнаты, словно ждало, что этот самый ворон вот-вот взлетит и разобьёт стекло. Ветер хлопнул в окно, тонкие ветви закачались, как будто пытаясь скрыть птицу. Чёрное пятно на фоне выцветшего неба. Нечто чужое и в то же время до дрожи знакомое. Из кухни донёсся звонкий голос Джисона, смех и глухой стук кружек о столешницу. Жизнь продолжалась в нескольких шагах отсюда. Тёплая, шумная, почти обычная — если бы не этот мираж в головах. — Не смотри так, — негромко сказал Хёнджин, подходя к Феликсу. — Как? — Как будто он пришёл за тобой, Феликс, — низким голосом ответил он, и наблюдал за взглядом второго. Губы дрогнули в слабой усмешке, потому что знал, что это заткнет Хёнджина. — А за кем ещё? Он ожидал, что Хёнджин ответит. Скажет что-нибудь колкое, отмахнётся или хотя бы усмехнётся в ответ, но тот промолчал. Феликс почувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, внимательный, почти болезненный. Такой взгляд не нравился тем, у кого и без того тяжелая ноша на груди. У Феликса он был и в груди. За спиной послышался шум на кухне: хлопнула дверца шкафа, что-то с грохотом упало, а спустя секунду воздух прорезал торжествующий голос Джисона: — Нашёл! — победно крикнул Джисон, поднимая пачку печенья, — Ваш дом официально снова пригоден для жизни. — Поздравляю, — сухо сказал Хёнджин. — Спасибо. Это была тяжёлая борьба. Где-то за его спиной тихо фыркнул Чонин, продолжая лежать на полу так, будто всё происходящее касалось его лишь отчасти. Феликс наконец отошёл от окна. Тепло комнаты снова обняло его за плечи, но внутри почему-то стало прохладнее. И всё же Феликсу ещё долго казалось, что в комнате осталось чьё-то незримое присутствие. Будто беда уже нашла нужный дом и теперь ждала, когда её впустят.