Yeah The Boys

ХАММЕР Наш выездной матч девятнадцатого тура в Мельбурне начинается как полнейший кошмар, а заканчивается ещё хуже. Я взвинчен с самого начала. В четверг, пока мы, парни, ждём свой рейс, Тесса подходит к нам с одним из этих кодовых навесных замков. — Весёлое видео для соцсетей, — говорит она. — Парни, угадаете комбинацию из четырех букв? Мы перебираем кучу слов: BALL, потому что футбол, PIES, потому что летим в Мельбурн играть против «Коллингвуда», и WEST — в честь West Coast Eagles, но ничего не подходит. Я даже пробую KADE и HAMR, когда никто не смотрит, но потом замечаю, что камера в телефоне Тессы всё ещё направлена на меня, и выгляжу я как самовлюблённый придурок. Ещё хуже я выгляжу, когда Снайпер вскрывает замок словом OSHY. — Точно! — сияет Тесса. — У Оши первый матч на стадионе MCG. Какой момент! Снайпер взъерошивает Оши волосы. Оши ухмыляется, типа весь из себя такой скромняга, хотя мы все прекрасно знаем, что у него корона до небес. Интересно, как бы изменилось его лицо, если бы я наступил ему на коленную чашечку и сказал, что сломаю ему ногу, если он не отсосет у меня. Мой член дергается. Чёрт. Тормози, MC Hammer. Затем мы летим в Мельбурн, где нас в пух и прах разносит «Коллингвуд», который сейчас в отличной форме. Нет футбольного клуба более невыносимого, чем «Сороки». Они мнят себя пупами земли, а их громкая, затяжная кричалка «КОООООЛЛИНГВУУУУУД» разносится по всему MCG, даже когда они проигрывают. Их молодой фулбек — жесткий ублюдок, умудряется приклеиться ко мне как банный лист. В итоге Оши подбирает все отскоки в каждой крупной схватке и заколачивает четыре гола: его лучший матч в сезоне. У меня — один гол и один бихайнд. Это унижение. Мы проигрываем с разницей в сорок два очка. * — Тебе повезло, что никто не сделал скриншот, детка, — сообщает мне Ришель за коктейлями в пафосном баре в переулке в самом центре Мельбурна. — За то, что ты ляпнул в инсте, в наши дни можно и карьеры лишиться. Она делает глоток своего напитка — «безалкогольного эспрессо-мартини» за двадцать один доллар. Но если это безалкогольный эспрессо-мартини, то разве это не просто холодный эспрессо по заоблачной цене? Я пью олд-фэшн. Ришель настояла на коктейлях, и я выбрал самый обычный. На вид он настолько мужицкий, насколько вообще может выглядеть коктейль: оранжево-коричневый, как жидкая ржавчина, с большим ломтиком апельсина, прямо как те, что нам давали на футбольных тренировках. — Я его удалил, делов-то, — жму я плечами. Ришель приподнимает подведенную бровь и заправляет идеально прямые светлые волосы за ухо, демонстрируя маленький пирсинг с розовым камешком на самом верху. — Сейчас мир изменился, — говорит она. — Поверь мне, детка, я из Тиктока вообще не вылезаю. В наши дни одна маленькая капля воды может вызвать цунами. — Она делает глоток своего двадцатидолларового эспрессо. — Кстати о Тиктоке, ты видел, что я встретилась с The Veronicas? Я тянусь к своему олд-фэшн. — Ага, ага. Круто, вообще молодец. Ришель сует мне в лицо свой украшенный стразами телефон и начинает показывать видео с ней и двумя солистками. — Боже мой, они такие милые! И они, оказывается, прямо давние фанатки моих постов. И теперь они подписались на меня в ответ! Клянусь, они сами попросили со мной селфи! Я такая: «Не-е-ет, это же вы у нас настоящие знаменитости!». Она смеется, ожидая, что я подхвачу, но я её обламываю. — Ну да, рад за тебя, — сухо бросаю я. Ришель ставит видео на паузу и закатывает глаза. — Ах, я и забыла, всё же должно крутиться вокруг Хаммера, — иронизирует она. — Ты просто не выносишь, когда кому-то достается больше внимания, чем тебе. Мой психолог говорит, что именно поэтому у нас ничего и не вышло. Меня узнавали на улице, а ты не мог смириться с тем, что в нашей паре ты менее знаменит. Для тебя это было бы худшим кошмаром. Я стукаю бокалом по столу сильнее, чем собирался. Эти последние слова звенят у меня в ушах. — Зачем ты это сказала? «Худший кошмар»? — допытываюсь я. Ришель щурится. — Э-э, потому что это правда, детка? Я смотрю на неё. Ришель была на вечеринке у Эмбер в ту ночь, когда я поцеловал Зика. Видела ли она, как мы улизнули в кусты? Она знает? Это она отправила то сообщение в директ? Я не продолжаю. Если она сейчас не признаётся, значит, и не признается. — У тебя же на следующей неделе тур без матчей. Останешься в Мельбурне, устроишь себе отпуск? — непринуждённо спрашивает Ришель. У меня сводит челюсть. Я не хочу ничего ей говорить на случай, если шантажистка — это она. — Неа. Завтра обратно в Перт. Без отпусков. Ришель устало приподнимает бровь. — Я уже забыла, какой ты. Мы почти никогда не ездили отдыхать, когда были вместе. И я по этому не скучаю. Я никогда не позволяю себе расслабляться или брать отпуска, даже сейчас, когда я один. Если бы я уехал за границу, где меня никто не знает, я мог бы напиться до такой степени, что натворил бы глупостей, о которых потом пожалел. — Знаешь что, уже поздно, — говорит Ришель. — Но давай сделаем милое совместное селфи, прежде чем закончим на сегодня. Мы так давно не виделись! Я позирую для селфи. Ришель делает штук семьдесят — без преувеличения. Нам нужно поймать правильный свет, правильную позу, правильно прижать грудь, сделать правильный взгляд, направленный друг на друга, будто мы вместе смеемся, хотя ничего из того, что мы сказали, не было смешным. Танк, конечно, не психолог, но однажды он сказал, что мы с Ришель до сих пор используем друг друга. Похоже, он был прав. Эти селфи помогают ей выглядеть знаменитой и влиятельной, а мне — как будто у меня может быть девушка. Выгодно обоим, да? * Как только я возвращаюсь в наш двухместный номер, который делю с Танком, я сразу ломлюсь в толчок — придавило так, что мало не покажется. Когда я уже заканчиваю подтирать задницу, спину внезапно скручивает такой судорогой, что я невольно ору: «МАТЬ ТВОЮ!» — Я не пойду туда смотреть на твою кучу, бро, — отзывается Танк. — Мне плевать, какого она размера, я и побольше видал. — Спина, придурок! — шиплю я. Поясницу намертво заклинило. — Я сорвал спину. Вынь руки из штанов и помоги мне встать. Танк помогает мне доковылять до кровати, на которую я и рушусь. Он звонит Моузи и просит прислать клубного физиотерапевта. Моузи говорит, что физиотерапевту ехать ещё часа два, но пока что он пришлет студента-практиканта мне в помощь. Танк выходит из комнаты, чтобы мне могли провести процедуру. Практикант оказывается здоровым, мощным парнем-аборигеном по имени Брик. По нему видно, что он зависает в качалке, но при этом никогда не отказывает себе в «Воппере» с сыром. Вид у него растрепанный: волосы в беспорядке, а поло с логотипом «Иглз» натянуто в спешке, будто его оторвали от какого-то очень энергичного занятия. Интересно, от чего именно? Если он и злится, что ему испортили вечер в Мельбурне, то виду не подает. Брик чертовски вежлив. Он приносит пластиковый контейнер с мазью «Дип Хит», тейпами и массажными мячиками. Он начинает прощупывать мне спину большими пальцами, и я подтверждаю, что по мере спуска к каждому следующему позвонку боль только усиливается, пока он не доходит до пояса. — Я зайду под шорты, ты не против? — спрашивает он. На мне чистые футбольные шорты, так что я разрешаю. Боль просто невыносимая. Брик оттягивает край шорт, тихо произносит: «Оу», — потому что я без трусов, — и продолжает мять пальцами уже ягодичные мышцы. — Дерьмо... — выдыхаю я. — Там еще хуже, чем в пояснице. Брик спускается так низко, как только возможно, не переходя границ приличия, затем переходит на другую сторону ягодиц и начинает разминать подколенные сухожилия — они натянуты как струны — до самого колена. Он проделывает то же самое с правой стороны, но там боли нет. — Я что, опять потянул левое бедро? — тупо спрашиваю я, глядя на огни центра Мельбурна за окном отеля. Похоже, я не скоро вернусь в этот город. — Не думаю, — говорит Брик. — Похоже на синдром грушевидной мышцы. — Ты уже сталкивался с таким? — спрашиваю я. — Я всего лишь практикант, — отвечает Брик. — Раньше не лечил. Только сам страдал от этого, как пациент. Синдром грушевидной мышцы —штука паршивая, но я знаю, как снять боль. — Хорошо, — говорю я. — Действуй. Брик звонит физиотерапевту Дональду за разрешением, а затем возвращается. — Ладно, без намеков и обид, приятель, но точка снятия напряжения находится глубоко в ягодице, — предупреждает он. — Многих парней напрягает массаж в этом месте, но поверь, облегчение будет нереальным. — Хорошо. Давай. Брик капает на руки массажное масло и с силой вжимает большой палец в узел примерно в паре сантиметров от моего ануса. Внутри начинает что-то похрустывать. Святые угодники, это ощущается просто божественно. — Нормально? — уточняет Брик. — Очень... чертовски... хорошо, — выдавливаю я. Слава богу, Танк ушел. Он бы мне это до конца жизни припоминал. Брик какое-то время разминает мне задницу, а затем с тем же нажимом ведет вниз. И как раз в тот момент, когда он вколачивает пальцы в подколенное сухожилие, ногу пробивает спазм, и что-то щелкает, словно натянутая струна встала на место. — Охренеть, — говорю я. — Что ты сделал? — Попробуй встать, — говорит Брик. Он помогает мне перевернуться с живота и подает руки, чтобы я мог подняться. Я встаю. Легко. В спине еще чувствуется скованность, но боль ушла; ее больше не клинит. — Спасибо огромное, дружище, — говорю я, делая несколько шагов для проверки. Я снова на ходу, пусть и не на все сто. — Рад был помочь, — отвечает Брик. — Дональд уже едет, он осмотрит тебя как следует. — Можешь мазнуть там «Дип Хитом»? — прошу я. Брик получает добро от Дональда, я снова забираюсь на кровать и жду, когда он опять стянет с меня шорты. Брик растирает мазь по моим ягодицам. У него теплые и сильные руки. Приятно, что его движения такие ритмичные. Я прошу его размять еще спину и ноги, и он соглашается, так что я получаю еще пять минут его прикосновений. — Дональд позвонит, когда приедет, — говорит Брик. — Поправляйся, приятель. Ты нужен нам на поле, чтобы забивать голы. Как только он уходит, я встаю перед зеркалом со стояком, выпирающим из футбольных шорт, и надрачиваю от одной мысли о том, как Брик растирает маслом каждый чертов мускул моего тела. * Дональд соглашается, что проблема была в грушевидной мышце, но не спешит называть это синдромом. Он даёт мне упражнения на растяжку и говорит, что за моей готовностью к следующему матчу будут внимательно следить. На следующий день боль становится гораздо слабее. Мне нужно рано собираться: Тесса заедет в девять, чтобы отвезти меня в студию Fox Footy на интервью в прямом эфире. Это одно из их предматчевых шоу: эксперты из бывших звёзд футбола и журналистов обсуждают новости и аналитику. В Убере по дороге к студии Тесса крутит ручку в своих кудрявых волосах и без умолку тараторит мне ключевые тезисы клуба. — Тебе могут задать вопрос про Матч Гордости, — говорит она. — У тебя есть какая-нибудь естественная, непринужденная фраза наготове? Если бы у тебя был член семьи из ЛГБТ, было бы здорово упомянуть об этом... ну, если это прозвучит органично? Я много думал об этом. Бойкот этой всей гей-херни может реально разрушить мою карьеру. За последние пару лет и тренеры, и игроки получали штрафы и дисквалификации на несколько матчей за использование оскорблений вроде «членосос» или «пидор». Я взбешен, но Дуг прав. Оно того не стоит. Особенно сейчас, когда команда буксует, а парням я нужен на поле. К тому же, бойкот может заставить того психа снова написать мне в директ. Не хочу его провоцировать. Я решил, что если мне зададут об этом вопрос, я сделаю так, как поступили в той серии «Южного Парка». Скажу: «потрясающе и отважно». Все, кто знает эту серию, поймут, что я стебусь, а остальные подумают, что я паинька, толерантный командный игрок . — У меня нет ни друзей-геев, ни таких родственников, — говорю я Тессе. — Тогда просто упомяни, как важны инклюзивность и разнообразие для нашего клуба, — предлагает она, рассеянно проверяя почту в телефоне. Я решаю протестировать свою теорию: — Я бы мог сказать, что геи — это «потрясающе и отважно». Тессе требуется несколько секунд, чтобы переварить мои слова; она параллельно читает письмо. — Замени «геи» на «представители ЛГБТКИА+ сообщества», — говорит Тесса. — «Потрясающе» — это, пожалуй, чересчур, а вот «отважно» — супер. Обязательно используй слово «отважно». В телестудии нас встречает какая-то женщина-продюсер. Техники крепят мне микрофон. Мы ждем в зеленой комнате, пока продюсер не приглашает меня в студию. — Удачи, — говорит Тесса. — Я буду смотреть по мониторам. ТВ-интервью — это всегда так быстро и суматошно. У тебя есть буквально пара секунд, чтобы поздороваться с ведущими, а затем — бум, и ты уже в прямом эфире, на тебя смотрят зрители по всей Австралии. Сегодняшняя тройка ведущих состоит из Данка, Кэти и Хардвика. Интервью в основном ведет Данк — жесткий, брутальный бывший игрок «Аделаиды», который трижды попадал в символическую сборную Австралии на позиции фулбека. Сейчас ему сорок, и его лысина блестит ярче, чем бицепсы Тома Хокинса. — К нам присоединяется ключевой фул-форвард «Вест Кост Иглс» и, возможно, темная лошадка в борьбе за нынешнюю медаль Коулмана — Кейд «Хаммер» Хаммерсмит, — объявляет Данк. — Хаммер, доброе утро, приятель. Не совсем так хотелось бы провести выездной матч — как самочувствие после этого разгромного поражения от «Коллингвуда» на стадионе MCG вчера вечером? На медиа-интервью я держусь неплохо. Я изъясняюсь не так изящно, как Снайпер, но у меня свой стиль, и мне не нужно много говорить, чтобы расположить к себе людей. Меня расспрашивают обо всем: от перехода на роль Полака в этом сезоне и тяжелого противостояния с фулбеком «Коллингвуда» прошлым вечером до восстановления после травмы бедра и шансов попасть в сборную всех звезд в этом году. А затем Данк подкидывает неожиданный вопрос. — А как складываются отношения между тобой и молодым дарованием Оши Бирном? — допытывается Данк. — Будущая суперзвезда, и после вчерашних четырех голов он наступает тебе на пятки в борьбе за звание лучшего бомбардира клуба. Стал ли ты для него наставником, как в свое время Стив Полак для тебя? В памяти мгновенно вспыхивает воспоминание о том, как я намазал капу Оши мазью «Дип Хит». — Да, важно поддерживать молодых парней, давать им кое-какие наставления… когда ты молод, тебе кажется, что ты всё на свете знаешь, но это не так… так что да, я наставляю юного Оши на путь истинный, ха-ха. — А какой совет ты бы дал Оши — из тех, что сам хотел бы услышать в его возрасте? — спрашивает Кэти, бывшая чемпионка AFLW. — Если бы он сейчас был здесь, что бы ты ему сказал? Я смотрю прямо в объектив камеры. — Не избегай борьбы, — говорю я, радуясь возможности подколоть мелкого. — Не бойся идти на жесткий мяч. И слушай старших, чемпион. Кэти смеется. Я произнес это так, будто пошутил, но Данк прячет смешок в кулак: он-то понимает, как это унизительно — припечатать игрока словом «чемпион» на глазах у всей страны. Надеюсь, Оши это видит. — И последний вопрос, прежде чем мы тебя отпустим, — говорит Кэти, перекладывая бумаги. — Через две недели состоится первый в истории «Раунд Гордости» между Восточным и Западным побережьем — матч «Иглз» против «Суонс». Темы разнообразия и инклюзивности в АФЛ уже давно на слуху. Скажи, что для тебя значит участие в этой инициативе? Парни поддерживают идею? Несмотря на то что Тесса меня подготовила, моё тело реагирует на вопрос так, будто рядом разорвался снаряд. В ушах звенит, лицо горит. Способность соображать улетучивается. Вся страна сейчас оценивает мой ответ. Кто-то скажет, что я недостаточно толерантен, кто-то — что чересчур. А кто-то может догадаться, кто я на самом деле. И тот, кто прислал мне сообщение в директ, знает наверняка. Смотрит ли он сейчас? — Потрясающе и отважно, — выпаливаю я. Лица всех троих ведущих искажаются от недоумения. У Данка дергается уголок рта, похоже, он узнал отсылку. Но он вовремя вспоминает про камеру и быстро возвращает лицу нейтральное выражение. — Э-э, что именно ты имеешь в виду? — заикается Кэти. Тесса, должно быть, материт свой монитор прямо в эту самую секунду. Мой мозг схватил передозировку адреналина; он сам себя отравил; я не могу сформулировать нормальный ответ. — Просто... э-э... ну, вы понимаете... члены семей из ЛГБ... К... Т... — Блядь, я забыл буквы и их порядок. — Это сообщество... я думаю... они отважные, — бормочу я бессвязно. На лбу проступает пот. — Разнообразие и инклюзивность... ну, вы понимаете... это ведь то, ради чего и существует футбол, наверное... Кэти косится на кого-то у меня за спиной. Готов поставить тысячу баксов, что это та женщина-продюсер подает ей знак «закругляйся». Прежде чем Кэти успевает прекратить мои мучения, подает голос третий ведущий, Пол Хардвик. Хардвик — опытный, прожженный футбольный журналист в очках, и единственный человек в студии, который не является бывшим игроком. — Могу я вернуться к твоему первому ответу, Хаммер? — спрашивает Хардвик. — «Потрясающе и отважно» — это ведь отсылка к «Южному Парку», верно? Дерьмо. — Э-э, — говорю я. Тесса меня убьет. — Ты ведь знаешь «Южный Парк»? — допытывается Хардвик. — Намеренно провокационный анимационный сериал? — Да, конечно, — быстро отвечаю я. — Значит, ты видел серию, которую я имею в виду, — говорит Хардвик. — Да, — говорю я. Не притворяться же, будто не видел, раз уж сам её процитировал. — Тогда ты в курсе, что фраза «потрясающе и отважно» стала интернет-мемом — способом выразить презрение к тому, что считается толерантным, не говоря об этом напрямую? Кэти переводит взгляд с меня на Хардвика, явно выбитая из колеи. У Данка побелели костяшки пальцев. — Э-э, я... не это имел в виду, вообще-то, — говорю я. Фух. Быстро сообразил. — Как ты думаешь, Хаммер, есть ли вообще необходимость в этом Раунде Гордости? — спрашивает Хардвик. Моему рту вообще нельзя позволять работать без участия мозга, но я окончательно потерял способность рассуждать здраво. — Слушайте, я просто хочу играть в футбол, — говорю я. — Я хочу сосредоточиться на футболе. Думаю, я выражу мнение многих игроков, если скажу это. Не думаю, что нам нужен специальный раунд для всех и каждого. Где предел? Где тогда раунд гетеросексуальной гордости, понимаете? Я считаю, что каждый раунд должен быть просто Футбольным Раундом. В своей голове я всегда представлял, как публика взрывается аплодисментами, если у меня или у кого-то еще хватит яиц заявить такое во всеуслышание. Вместо этого во всей студии повисает мучительная тишина. Глаза Хардвика ликующе блестят, будто он только что выиграл в лотерею. — Как ты считаешь, геям есть место в австралийском футболе? Я кривлюсь. Это выходит автоматически. — Не особо, нет, — говорю я. — Я никого не ненавижу. Просто не понимаю, почему нам это насильно пихают в глотку. — Ясно, — говорит Хардвик. — То есть, будет справедливо сказать, что, по твоему мнению, АФЛ слишком повесточная? — Преуменьшение века, — бросаю я. — Как же ты тогда увязываешь это с тем, что в следующие выходные тебе придется надеть первую в истории клуба форму Гордости? — спрашивает Хардвик, и этот вопрос бьет прямо в сердце. — Ну, я не собираюсь её надевать, — отрезаю я. Хардвик откидывается на спинку кресла, его губы сжаты в серьезную линию, но глаза за стеклами очков так и искрятся. — Разнообразие и инклюзивность действительно очень важны для лиги, да, Хаммер, — вмешивается Кэти отработанным голосом телеведущей. На секунду я задаюсь вопросом, как она умудрилась настолько неправильно меня понять, но когда мы встречаемся взглядами, я осознаю, что она пытается спасти мою задницу. — Ты сделал отличный комментарий чуть ранее по поводу отваги людей из ЛГБТКИА+ сообщества, и я думаю, мы все понимаем, что АФЛ хочет это отметить. Спасибо, что присоединился к нам сегодня в программе The Footy Bounce! — Спасибо, Кэти, — говорю я, но мой микрофон уже отключили. — Далее в программе — превью сегодняшней встречи между «Доггиз» и «Хоторн», оставайтесь с нами, — лучезарно улыбается в камеру Кэти. Следует долгая пауза, а затем оператор произносит: — Снято, мы вне эфира. Хардвик тут же подсаживается ко мне, чтобы задать очередной вопрос, но не успевает: Кэти и Данк набрасываются на него одновременно. — Какого черта, Пол? — огрызается Кэти. — Вот так взять и подставить его под удар? — Свинский поступок, — бормочет Данк. Он смотрит на меня: — Извини, парень. — Мне так жаль, — добавляет Кэти, обращаясь ко мне. — Этот вопрос не должен был стать засадой. Хардвик выставляет ладони, защищаясь от них обоих. — Я журналист, и я почуял жареное, — говорит он. Он улыбается мне во весь рот. — И похоже, у нас тут назревает крупная сенсация. Мой мозг всё еще не соображает. Подходит техник и грубо сдергивает микрофон с моего воротника, даже не глядя мне в глаза. Ну ладно, разве я сказал что-то настолько уж ужасное? Я ведь никого не назвал пидором. Меня ведь не могут дисквалифицировать за это, правда? Обычно я жму руки ведущим, но Данк и Кэти уже практически орут на Хардвика, так что женщина-продюсер возвращается, чтобы вывести меня из студии. Тесса стоит в глубине студии, её лицо белое как полотно, она мрачно кивает, прижав телефон к уху. О-оу. Когда мы проходим мимо камеры, оператор бросает мне: — Двадцать четыре года — отличный возраст, чтобы разрушить карьеру из-за гомофобии. Я застываю на месте. Поверить не могу, что он это сказал. Я смотрю на женщину-продюсера, ожидая, что она меня защитит. Она лишь поджимает губы и укоризненно приподнимает брови, как строгая учительница. Я злобно смотрю на оператора и чувствую, как тьма внутри меня пульсирует, вырываясь наружу. — Свежие новости, приятель, — говорю я, — ты стоишь не с той стороны камеры, чтобы кому-то было не насрать на твое мнение. Сообщение в директ №2 Видел тебя на Fox Footy, Большой Пес. Теперь все увидели, кто ты такой. Но никто не знает того, что знаю я, верно? Думаю, тебе стоит забрать свои слова обратно и извиниться за то, что ты наговорил в том интервью. Если ты этого не сделаешь, то станешь первым в истории АФЛ открытым футболистом-геем. И не по своей воле. Твой Худший Кошмар