Yeah The Boys

ЗИК Когда субботним утром я выползаю в гостиную, у всех остальных такое же тяжелое похмелье, как и у меня. Чарли развалился на белом кожаном диване и смотрит трансляцию рок-фестиваля «Download», а его футболка с логотипом группы Gyroscope засыпана обертками от макдоналдсовских хашбраунов. Ахмед сидит на противоположном диване; его глаза спрятаны за темными солнцезащитными очками, и он мелкими глотками пьет зеленый сок, в котором, скорее всего, есть кейл. Рекс, наш жилец-вахтовик, с которым я познакомился совсем недавно, торчит на заднем дворике с деревянным настилом, его видно сквозь стеклянные французские двери. Это здоровенный тридцатилетний бычара: механик тяжелой техники, ростом под два метра, шкаф два на два, с густой черной бородой и настолько обгоревшей на солнце кожей, что его татуировки-рукава слились в сплошное багровое пятно. Голос у него еще ниже, чем у Кертиса, но он почти всегда молчит. Чарли как-то обмолвился, будто Ахмед утверждал, что Рекс сидел за решеткой за нападение, но Чарли не уверен, говорил ли Ахмед правду или просто распускал слухи. Так или иначе, Рекс выглядит как заправский головорез. В основном он сидит во дворике, курит сигареты и косяки, и изредка к нему заваливается какой-нибудь чувак. Как-то раз в коридоре я подслушал, как он у себя в комнате назвал одного парня «педиком». Меня бы это напугало, если бы не заводило. Рекс выглядит уставшим после того, как тусил с нами на открытии «Тул Шед», но он уже вовсю поправляет здоровье, прикладываясь к банке ром-колы «Бандаберг». — Вы что, в Мак сгоняли без меня? — спрашиваю я Чарли, сползая в кресло рядом с Ахмедом. На экране какой-то панк карабкается по строительным лесам прямо на сцене. — Не кипишуй, взял я тебе макмаффин и хашбраун, — бурчит Чарли и швыряет в меня пакетом из Мака. — О, спасибо, бро. — Реально приятно, что он про меня вспомнил. — Заткнитесь оба, — подает голос Ахмед, присасываясь к железной трубочке. — Кому-то из нас уже за тридцать. Кажется, это похмелье меня всё-таки добьёт. — Ой, только не надо драмы, — бормочет Чарли. — Тебе вообще-то уже за сорок. Я уплетаю свой жирный макдоналдс. Снаружи, во дворике, Рекс издает оглушительную отрыжку. — Мерзость, — шепчет Ахмед. — Я знаю, что он нравится Кертису, но это же натуральный неандерталец. Рекс и правда мерзкий неандерталец, и именно поэтому он привлекает меня еще сильнее. Мой телефон вибрирует. Смс от Джека: Привет, бро, не видел тебя сегодня на тренировке по футбику, ты что, забыл? Если захочешь подгрести на следующую, то это во вторник в 17:30 в Кульбиния Резерв. Маякни. Вчерашний вечер, кстати, был эпичным, передай хозяевам, что нам всем очень понравилось. Я не знаю, что ответить. Можно проигнорировать его и порадоваться, что мне удалось избежать позора и никто не раскусил во мне профана. И все же мне хочется пойти. Почему? В дом шаркающей походкой заходит Рекс, от которого разит «Банди» и табачищем, плюхается в кресло рядом со мной и тут же оглушительно портит воздух. — Прошу прощения, — говорит Ахмед, театрально маша ладонью перед лицом. — В таких случаях говорят «прошу прощения», Рекс. Рекс мычит в ответ. Он пинает диван Чарли и кивает на экран: — Кто это? — Билли Тайлент, — отвечает Чарли. — Четко, — бурчит Рекс. «Четко» — одно из немногих слов в лексиконе Рекса. Если что-то хорошее — это «четко». Если плохое — «полная херня». Открывается боковая дверь, ведущая из гаража. В дом влетает Кертис в серой майке-борцовке; он насквозь промок от пота, с его рельефных мышц буквально капает. — У-ху! — гремит он. — В качалке был полный аншлаг. Отлично запампился ! Кертис — единственный, у кого нет похмелья. Мне кажется, он был настолько занят знакомством с людьми у барной стойки, бесконечными фотосессиями и тем, что его разрывали на части, что у него просто не нашлось времени выпить. Даже после закрытия, когда мы, остальные, отметили это дело на полную катушку. — Тебе стоило пойти со мной в зал, Рекс, — говорит Кертис. Рекс рыгает: — Не. Похмелье дикое. Завтра на грудь возьмем? — Стопудово, — басит Кертис. — День груди — лучший день. — Остыньте, качки, у вас уже тестостерон через край хлещет, — бормочет Чарли. Кертис хватает одну из гигантских банок со спорпитом на мраморной столешнице и принимается наводить себе послетренировочный протеиновый коктейль. Уму непостижимо, сколько всякой всячины он в себя запихивает: сывороточный протеин и креатин, термогенные жиросжигатели и предтреники со зверскими стимуляторами, туркестерон, дииндолилметан и L-карнитин — и это только то, что легально. Чарли говорил мне, что он еще и кучу стероидов себе колет, но из названий я могу выговорить только «тестостерон». Видимо, только так и можно раскачаться до его размеров. Кертис приподнимает бровь, взбалтывая свой протеин. — Чарли, ты слышишь это? — Он прикладывает ухо к шейкеру. — Это протеин говорит. Он говорит: «Чарли! Иди качайся с Кертисом! Стань качком, как Кертис!» Чарли сминает обертку от макдоналдса в шарик и швыряет в Кертиса: — Тупоголовый качок. Кертис хохочет. — Надо давать спортпиту то, чего он хочет, сынок, — поддразнивает он. — Наступит день, и я затащу тебя в зал тягать железо. Я своего добьюсь. Чарли презрительно уставляется в телевизор: — Дохлый номер. Даже не надейся, чувак. — То, что мы все пятеро собрались в одном месте — это просто чудо, — замечает Кертис, заглядывая в холодильник после того, как залпом осушил свой шейкер. — Надо отпраздновать вчерашний успех. Сейчас я достану торт-киску. Кертис раскладывает по тарелкам куски пирога с розовой глазурью в виде вагины, который подарили лесбиянки. Он раздает тарелки, после чего плюхается на диван и целует Ахмеда. — Фу, ты весь потный, — говорит Ахмед, но поцелуй все равно принимает. Кертис переводит взгляд на меня: — Мне казалось, или я слышал, как ты говорил Джеку, что придешь сегодня на тренировку по футболу? Мои плечи невольно сжимаются в ожидании насмешек. Мои домашние откровенно высмеяли бы саму идею того, что Малыш Зик занимается спортом. Сабрина тоже. Я проглатываю кусочек глазури: — Я проспал. Похмелье слишком жесткое. Он прислал смс, написал, что можно прийти во вторник. Если захочу. Кертис смотрит на меня со всей серьезностью. Он знает меня не так давно, но в нем есть этакая повадка «папы-медведя». — Тебя что-то сдерживает? — Мне кажется, Джек решил, что я реально умею играть, а я вообще никакой, — признаюсь я. — Чарли может подтвердить. Из меня спортсмен как из говна пуля. Чарли поворачивается ко мне, барабаня зататуированными пальцами по подлокотнику. — Вообще-то, не могу, чувак, — говорит он. — Я никогда не видел, чтобы ты лажал в спорте. Я только видел, как ты сваливаешь в другую сторону, будто ссышь даже попробовать. Хм. А ведь он прав. — То есть вы не думаете, что это смешно? Что я буду играть в футбик? Чарли пожимает плечами, слизывая крошку с тарелки. — Чувак, это твоя жизнь. Хочешь — выходи из зоны комфорта. Ты-то сам чего хочешь? Вопрос на миллион, который я и сам себе задаю. Я точно знаю, что не хочу больше жить с Сабриной. Знаю, что не хочу жить с предками. Но вот понять, чего я хочу, у меня получается со скрипом. А когда дело доходит до футбола, мне не просто страшно — я в ужасе. — Если бы я мог прийти как новичок, и чтобы все знали, что я дно, и я мог бы просто учиться, и чтобы надо мной не стебались и не называли заднеприводным... тогда да, я бы хотел, — говорю я. — Так Джек и Брик именно для этого и создали «Пертских Центурионов», — говорит Кертис. — Там никакого давления, чисто по фану, геям всегда рады. — Кертис, думаешь, мне стоит попробовать? — спрашиваю я. Кертис улыбается. — Сынок, ты заметил, что всегда ищешь одобрения у самого крупного взрослого в комнате? — Мои щеки вспыхивают так, что можно поджарить этот торт-киску. — Тебе не нужно моё разрешение, чтобы пойти в футбольную команду. Я понимаю, что это проявление строгой заботы, но все равно как-то неловко получать такой мягкий пинок под зад на глазах у всех. Кертис раскусил меня подчистую всего за несколько дней. — Я все еще чувствую себя ребенком, который огребет проблем, если сделает неправильный выбор, — признаюсь я. — Ты уже не ребенок, сынок, ты взрослый мужик, — продолжает Кертис, но без злобы. — Пора и вести себя как мужчина. Когда я уехал из Нового Орлеана в Сан-Франциско, мне хотелось начать все с чистого листа, найти место, где я смогу быть собой. Мне кажется, у тебя такого никогда не было. Живи той жизнью, которой хочешь. Иначе зачем ты вообще уезжал из своего захолустья? В отличие от моих родителей или Сабрины, строгая забота Кертиса — это не завуалированное издевательство; она призвана подстегнуть меня, словно когда пришпориваешь коня. — Ладно, — говорю я, отставляя тарелку с тортом. — Я сделаю это. Я машинально перевожу взгляд на Кертиса, а он уже сверлит меня глазами. — И чего ты на меня вылупился, Зик? — спрашивает он. — О господи, — выдыхаю я. — Я опять смотрел на тебя, чтобы получить одобрение. Снова! Я не могу остановиться. Я зависим от чужого одобрения. — Слушай меня, — говорит Кертис. — Хрен тебе. Никакого одобрения — ни за, ни против. Делай что хочешь. Чарли, Ахмед и Рекс наблюдают за этим с вялым интересом. Сеанс психотерапии в прямом эфире перед живой аудиторией. Я стараюсь не думать ни о них, ни о Сабрине, которая будет хихикать, глядя на мою игру в футбол по телевизору, ни об отце с Робби, высмеивающих меня за то, что я не знаю, что такое 50-метровый штрафной. Вместо этого я сосредотачиваюсь на словах Кертиса. Живи той жизнью, которой хочешь. Иначе зачем я вообще уехал из Джералдтона? Я быстро набираю ответ Джеку и отправляю его, пока не передумал. — Бля, — произношу я вслух. — Ну вот, это уже рост, — говорит Кертис. — Ты сам принял решение и сам за него отвечаешь. Мужчиной тебя делает не футбол. А вот это. * Весь остаток дня я чувствую себя окрыленным. Вечер я провожу в «Tool Shed» — на этот раз как гость. Субботний вечер выдался шумным, но не таким безумным, как вчерашнее открытие. Я зависаю в лаундж-зоне для круизинга, заряжаю телефон, потягиваю водку с содовой и листаю «Grindr». Впрочем, перепихон так и не наклевывается. Вместо этого я зацепляюсь языками с парнями у барной стойки. Первый чувак оказывается сорокалетним тасманийцем, приехавшим в Перт в отпуск. Мы катаем партию в бильярд, а потом двое французских автостопщиков вызывают нас на парную игру. Постепенно мы притягиваем к себе и других парней, которые пришли в бар в одиночку. К десяти часам вечера нас собирается уже человек восемь. Мы все толчемся на танцполе — пьяные, веселые, подпевающие слащавому хаус-хиту из девяностых. Я накачиваюсь до такой степени, что даже начинаю танцевать (ужасно). Когда я отхожу в туалет, то обнаруживаю, что в одной из кабинок появилось полностью рабочее глорихол . Я сигнализирую об этом Кертису, на что тот выдает: «Мать твою, ну и шустрые же эти пидоры». Никто понятия не имеет, кто прорезал это глорихол, когда и как умудрился провернуть все так, чтобы никто не заметил, но факт остается фактом. Это один из тех редких вечеров в моей жизни, который не заканчивается в сауне или в постели у какого-нибудь случайного парня. Мне слишком весело в компании малознакомых пацанов, которых я вижу в первый и, скорее всего, в последний раз. Мы смеемся, пьем и тусим до самого закрытия. Кажется, именно ради этого я и переехал в большой город: ради свободы, которой мне всегда так хотелось. В воскресенье я натыкаюсь на заголовок про Хаммера. Он вирусится в сети и попал в немилость из-за того, что публично выступил против «Раунда гордости» в АФЛ и отказался надевать форму с радужной символикой. На праздничном бранче в честь годовщины Кертиса и Ахмеда эта новость становится главной темой. Чарли выкладывает всем, что мы учились с Хаммером в одной школе и что он всегда был редкостным говнюком. — В девяностых мы думали, что отношение к этому начало меняться, — говорит Кертис. — И вот, тридцать лет спустя, когда у нас вроде бы больше прав, чем когда-либо, достаточно одного комментария, чтобы нас отбросило назад. — Или чтобы напомнить нам, что мы оттуда и не выбирались, — язвит Ахмед. Позже вечером, когда мы уже ложимся спать, Чарли произносит: — Вот бы Хаммеру прилетело, если бы мы рассказали о нем правду, а? Я замираю. — В смысле — Кертису и остальным? В глазах Чарли вспыхивает огонек. — Нет. Публично. Мы единственные, кто знает, что он гей. — Не уверен, что он всё еще гей, — отвечаю я. — Он тогда сбежал от меня и больше не возвращался… — Ты понимаешь, о чем я, — говорит Чарли, стягивая носки. — Если он не гей, то как минимум экспериментировал, а это делает его законченным лицемером. — Вечно эти латентные орут громче всех, да? — говорю я, выполняя наш ночной ритуал. — Спокойной ночи, Том. — Ему пришлось бы забрать свои слова назад, — скалится Чарли. — Мерзкий, заносчивый ушлепок. Спокойной ночи, Том. Он гасит свет. — Но мы же не станем этого делать, правда? — спрашиваю я. — Аутнуть кого-то — это дно. Ты сам это знаешь после того, что Алисия Стреттон устроила тебе дома. Чарли шлепает босыми ногами по ковру, спотыкается о собственные носки и едва не кувырком влетает в кровать рядом со мной. — Да, я этого не заслужил. Но я и не был знаменитым футболистом, толкающим гомофобные речи по телеку, так ведь? — Он тоже этого не заслуживает, — твердо говорю я. — Одно дело — размышлять о том, чтобы его сдать. Но если ты реально это сделаешь, подонком станешь ты, а не он. * Между мной и Сабриной уже несколько дней тянется гробовое молчание. Несколько раз по ночам, лежа в кровати Чарли, я открывал мессенджер и перечитывал ее последнее сообщение, присланное в вечер выпускного: «Я тут, на галерке. Увидимся потом в бальном зале! Так горжусь тобой». Глядя на него, я чувствую вину. Ее последнее сообщение было добрым — а я даже не ответил, потому что к тому моменту, как я его увидел, мы уже разругались. Паршиво это: когда сначала думаешь, что человек тебя понимает и дорожит тобой, а потом все скатывается в глухой игнор. Я пытаюсь набрать ответ, но каждый раз застываю, потому что не знаю, что сказать. Хочу ли я восстановить общение? Хочу ли просто забрать свои вещи из ее квартиры и смыться? Хочу ли вернуться к ней? Я бы никогда не смог бросить смотреть порно, но мог бы это скрывать. Но зачем скрываться, если можно жить как Чарли или Джек? И каждый раз, когда я гадаю, как поступить правильно, я напоминаю себе: Сабрина мне тоже ничего не написала. Я никогда ни с кем не расставался, но та ссора ощущалась именно как финал. Что, наверное, лишний раз доказывает: вся эта ситуация изначально была нездоровой. В конце концов, даже Уилл и Грейс в итоге крупно поссорились и разошлись на долгие годы. Может, для нас с Сабриной это тоже конец. * Меня колотит, когда я паркую свой «Ниссан» на стоянке в Кулбиния-Резерв. В ушах звенит, во рту пересохло. На дворе сумерки, небо налилось обиженным фиолетово-серым оттенком, а яркие прожекторы заливают светом два футбольных поля по обе стороны от кремово-кирпичного здания клуба. На поле тренируются здоровенные футболисты размером с Рекса; рюкзаки и спортивные сумки свалены в круг у их ног. Все они делают растяжку, которую я делать не умею, пасуют руками мячи, которые я сто процентов выроню, и, что хуже всего, на них всех одинаковые красно-синие футбольные джерси. В своей новой серой майке Nike, черных шортах Sekem и со спортивной сумкой Under Armour — все прямиком из «Ребел Спорт Инналу» — я буду торчать там как единственный придурок без формы. — Что ты творишь? — в панике обращаюсь я к зеркалу заднего вида. — Тебе. Здесь. Не. Место. О боже. Ты же просто жалкий позер. О чем ты только думал? Подъезжают другие машины. Парни проходят мимо меня, улыбаются, размахивают руками, окликают друзей. На поле они бегают, пасуют, пинают мяч, смеются. Я думал о том, что хочу так же веселиться. Хотел быть частью чего-то. Хотел быть своим в доску. Мне требуется титаническое усилие, но я все же открываю дверцу «Ниссана» и шагаю к толпе игроков, тщетно пытаясь разглядеть глазами Джека или Брика. Что мне делать, если кто-то спросит, играл ли я в фути раньше? Врать — идея паршивая, учитывая, что я полный ноль. Остается буквально пять шагов до группы, как вдруг раздается голос: — Эй, Зик! Сюда, бро! Я оборачиваюсь. На втором поле, по другую сторону от клуба, собралась кучка поменьше — в красно-черной форме. Джек машет мне, и я чувствую дикое облегчение: это знак, что мне здесь находиться можно. — О-о, а вот и наш смутьян! — басит Джек, приветствуя меня кулаком в кулак. Он кивает в сторону красно-синих на соседнем поле. — Друг, это команда Кулбинии. У них серьезный полноконтактный клуб, они играют в высшей лиге Перта. Они пускают нас в свои раздевалки, но если ты вломишься к ним на тренировку, боюсь, ты там не вывезешь. Здоровенный темнокожий парень рядом с Джеком хохочет. — Если честно, я бы и сам не вывез, — говорит он. — Мы же, с другой стороны, великий футбольный клуб «Пертские Центурионы», — заявляет Джек, картинно указывая на шестерых парней в нашем кругу. — Гордые середнячки. Парни из «Центурионов» выдают палитру неловких улыбок. Эта команда выглядит куда менее пугающе. Телосложение у всех самое разное. Джек среди них — единственный стереотипный атлет-качок. Есть пара коренастых парней вроде меня, один гигант, два жилистых спортсмена, похожих на братьев, и очень высокий, долговязый тип с неправильным прикусом. Всё это напоминает фильм «Вышибалы». Я чуть было не забрел в пафосный «Глобо Джим», но, к счастью, приземлился в уютном «Усредненном Джо» . — Честно говоря, «середнячки» — это нам еще польстили, — говорит долговязый, протягивая руку. — Тебя как звать, приятель? — Зик. — Фергус, — представляется долговязый. — Добро пожаловать в команду, дружище. — Ты мне всю малину портишь, шпала ты тощая, — шутливо бросает Джек. — Зик, это команда. Брик — наш тренер и ключевой форвард. — Мощная татуированная махина пожимает мне руку. — Это наши защитники, Пожарка и Томмо. — Рыжеватый крепыш с медной бородой и пухлый лохматый парень, от которого несет сигаретами, кивают мне. — С Фергусом ты уже знаком, он играет в нападении с Бриком. Дом и Роган бегают со мной в полузащите… — Дом и Роган похожи на братьев: оба спортивные, поджарые, с балканскими чертами лица; у Рогана через всю щеку тянется глубокий шрам, а одно веко полуприкрыто. — А с тобой, Зик, нас восемь. Почти полный состав для «девятки». — Разве в полной команде не двадцать два человека? — спрашиваю я. Дом и Роган скидывают кроссовки и, усевшись прямо на траву, натягивают бутсы. Я следую их примеру и достаю свои новенькие черные «Asics». — Мы только начинаем, и, честно скажем, очереди из желающих к нам нет, всё-таки команда для геев… — начинает Джек. — Кроме Рогана, — вставляет Пожарка. — Роган у нас натурал. — Мерзость какая, — подмигивает мне Фергус. Похоже, он тут главный приколист. — Терпеть не могу, когда мне в глотку суют этот гетеросексуальный образ жизни. Роган в ответ показывает Фергусу язык. — Ага, ты предпочитаешь, чтобы тебе в глотку совали здоровые болты, — зубоскалит Томмо. Я прыскаю со смеху. Фергус посылает Томмо воздушный поцелуй и бросает: — Виновен. — Мы даем Рогану пропуск как нашему «штатному натуралу», потому что он брат Дома и играл за «Куиннс Рокс», так что он реально шарит, в отличие от большинства этих косоруких олухов, — объясняет Брик. — Ну и потому, что нам позарез нужны люди на замену, — добавляет Джек, возвращаясь к теме. — Мы планируем заявиться на весенний чемпионат, так что если наберем тринадцать человек к октябрю, команда будет жизнеспособной. Мы играем в «АФЛ 9» — это бесконтактная, любительская версия игры. Трое в защите, трое в центре, трое в нападении. Плюс нужно несколько запасных. — Я бы тоже не отказался от парочки за пазухой, — вставляет Томмо. — Если вы понимаете, о чем я. — Мы тут замечаем, что в нашей команде двусмысленности и пошлости текут рекой, — говорит Брик. — Надеюсь, ты не из обидчивых. — Нет, — отвечаю я. — Меня вообще ничем не задеть. — О, тогда ты наш человек, — говорит Фергус и коротким пасом выбивает мяч Дому. Они отбегают на несколько метров и начинают перепасовываться. — До октября тренируемся дважды в неделю, устраиваем небольшие тренировочные матчи между собой, когда набирается достаточно пацанов, и отрабатываем базу, — говорит Джек. Он копается в сумке из «Ребел Спорт». — У тебя какой размер? Мне сразу кажется, будто все вокруг внезапно уставились на мои жировые складки. — Э-э, обычно XL, — бормочу я, не отрывая взгляда от своих бутс. Джек швыряет мне стандартную красно-черную джерси: — Натягивай. — Затем он повышает голос, обращаясь к остальным: — Так, парни, разминка! Два круга по стадиону. — Два? — стонет Фергус. — Ты безумный садист. Я снимаю свою серую майку, на мгновение сжимаясь от страха, что пацаны начнут осуждающе разглядывать мое открывшееся пузо. Я натягиваю джерси через голову и вижу, что они все уже побежали трусцой, и на меня вообще никто не смотрит. Я бросаюсь догонять их, и в этот момент в моем мозгу вспыхивает что-то такое, чего я никогда раньше не испытывал. Адреналин, эндорфины или все вместе. Чисто с точки зрения биохимии, адреналин в мою кровь, конечно, выбрасывался и раньше — в моменты страха или злости. Но это совсем другое. Бег в унисон с целой командой, когда ты заставляешь свои ноги двигать тело, рождает мощное ощущение, заполняющее мышцы. Этот адреналин созидательный, он предназначен для нагрузок и игры: он приносит чистую радость. Пока мы бежим эти два круга по стадиону, во мне нет никаких изъянов. Я часть команды. Я свой среди пацанов Правда, моя неуклюжесть и нулевая дыхалка вскрываются незамедлительно. Я задыхаюсь уже после этих двух кругов и динамической растяжки, а когда Брик заставляет нас делать простейшее упражнение на пасы руками, я роняю мяч столько раз, что всем сразу становится ясно: я нагло врал, когда утверждал, будто раньше играл. Когда мы переходим к тренировке ударов ногами, мяч каждый раз срывается с моей бутсы под каким-то диким углом. Я то и дело лепечу: «Прости!» в адрес Рогана все более жалким голосом, пока мои щеки пылают от стыда.. По-настоящему униженным я чувствую себя, когда Брик расставляет конусы для отработки ударов по воротам. Дело не только в меткости: я физически не могу пнуть этот чертов мяч так, чтобы он долетел до штанги, даже когда стою у самого ближнего конуса в пятнадцати метрах от ворот. Я полное дно. Ноги слабые, и в ударах нет вообще никакой силы. Все остальные парни справляются, а я нет. Брик и Джек выкрикивают слова поддержки, но я уверен: про себя они думают, какой же я лузер. Мне хочется провалиться сквозь эту плешивую траву и задохнуться в земле. К тому времени как мы переходим к тактической схеме игры — в которой я вообще ничего не смыслю, мой публичный позор достигает предела. Я чувствую себя такой пародией на мужчину, что хочется пойти и удавиться. Я никогда больше сюда не вернусь. Брик объявляет, что закончим мы игровой симуляцией — четыре на четыре. Я говорю ему, что мне нужно в туалет, и вот я уже стою в темных кустах на краю поля. Мочусь на куст; сердце колотится, дыхание сбитое и короткое. Я всерьез подумываю о том, чтобы дать отсюда деру и больше никогда не показываться на глаза. Пока я все еще отливаю, сзади раздается голос: — Ты в порядке, бро? Это Джек. Я встряхиваю свое хозяйство и заправляю его обратно в спортивные трусы. — Просто немного заржавел, — отвечаю я, не отрывая взгляда от травы. — Ты ведь в жизни в футбол не играл, да, приятель? — без обиняков говорит Джек. Мне хочется разрыдаться и умереть одновременно. Я поднимаю глаза и смотрю Джеку прямо в лицо. — Нет, — признаюсь я. — Я ботан. Я никогда ни в какой спорт не играл, не говоря уже о футболе. Мне так жаль. Наверное, это была ошибка. Я жду, что Джек сейчас ухмыльнется, рассмеется или брезгливо поморщится, но вместо этого, когда я делаю шаг к нему, он приобнимает меня за плечо. — Я так и понял, — просто говорит он, крепко дружески сжав мое плечо. — Завязывай так себя изводить. У тебя такой вид, будто ты рожаешь почечный камень, бро. Это вообще-то должно приносить удовольствие. Я пытаюсь выдавить ответную улыбку, но она выходит натянутой. — Ладно, я, пожалуй, пойду, — говорю я. Джек хмурится: — Черта с два ты уйдешь, приятель. Четыре на четыре. Ты нужен команде. Без тебя не получится тренировочного матча. Ты же не собираешься подставить пацанов? Я сглатываю. — Ну, если я нужен... наверно, я могу остаться на игру. — Вот и отлично, — говорит Джек. — Пацанов сдавать нельзя. Давай, вливайся. Джек трусцой провожает меня назад к остальным парням, которые жадно глушат «Гейторейд». У меня в бутылке вода почти закончилась; я и не подозревал, как сильно надо восполнять жидкость на таких тренировках. Остальные ребята обсуждают Хаммера и его интервью по телеку. Судя по всему, завтра толпа народу собирается двигать к штаб-квартире «Иглз», чтобы усложнить им жизнь протестами. — Я вас не держу, — говорит Брик Пожарке. — Но сам я на протесты не пойду. — Но почему? — резко возражает Пожарка. — Это же Раунд Гордости. Он повел себя как гомофоб и даже не извинился. Разве мы не должны заявить о себе? — Во-первых, я сейчас прохожу практику как физиотерапевт в «Уэст Кост», так что нет, я не пойду пикетировать своего будущего работодателя, — отвечает Брик. — Во-вторых, клуб скоро выпустит официальное заявление. А в-третьих, мне кажется, что эти протесты дают ему больше власти над нами, чем он того заслуживает. — В каком смысле? — спрашивает Пожарка, недоверчиво скрестив руки на груди. Брик сжимает мяч в руке так сильно, что костяшки пальцев бледнеют. — Суть этой команды изначально была в том, чтобы создать пространство, которого у нас никогда не было: где ты можешь быть геем и при этом получать ту пацанскую ментальную связь, которая бывает только в футбольном клубе, — говорит он. — Я хочу, чтобы каждый мужчина в этой команде был сильным. И я говорю не про натуралов или мачо. Я имею в виду внутреннюю силу. Нам всем в этом мире прилетает, чуть ли не каждый день. После Хаммера появится другой гомофоб, из-за которого придется расстраиваться, а потом еще один. Если мы будем раскисать из-за каждого придурка, нас надолго не хватит. — И что теперь, спустить ему все с рук и позволить вести себя как мудак? — заводится Пожарка. Он плюет на траву синеватую от «Гейторейда» слюну. — Так он и дальше будет думать, что ему все можно. — Хочешь протестовать — иди, Пожарка, — отрезает Брик. — Я не учу тебя жить. Я просто говорю, как живу я сам. Если ты позволяешь каждому первому святоше наполнять твою жизнь яростью — поздравляю, они победили, а ты проиграл. Ты застреваешь в бесконечном круге вечной злобы. Они делают тебе больно, и они тебя ломают. Или вместо этого можно сделать вот так. Брик разворачивается корпусом к белым штангам ворот и с гулким шлепком роняет мяч точно на бутсу. Мяч красиво пролетает прямо между створами — гол. — Ты просто все равно играешь в футбик. Ты доказываешь их неправоту своими действиями. Вот так и побеждают таких, как Кейд Хаммерсмит. Ты делаешь себя настолько счастливым, что они просто перестают для тебя существовать. Никакие слова в моей жизни еще не находили во мне такого мощного отклика, как эти. — Золотые слова, — подхватывает Томмо. — Давайте просто играть в футбик. Давай, пацаны! — Давай, пацаны! — эхом отзываемся мы все. — Давай, бля, пацаны! — гремит Джек. — Погнали-и-и! Мы всей гурьбой выбегаем обратно на поле. Брик подбрасывает мяч вверх. Я уже второй раз за этот вечер ловлю наркотический укол адреналина в голову, и сейчас он ощущается еще острее, чем в первый раз. Да и похрен. Похрен на страх, на злость, на задир, на гомофобов и на весь мир. Никто не может запретить мне играть в футбол, если я сам этого хочу. Адреналин делает свое дело: мой разум отключается, остается только тело. Вместо того чтобы щемиться от мяча, как я делал в старших классах, я лезу в самую гущу борьбы, пытаясь принести пользу, пытаясь помочь выбить мяч на Брика. Ближе к концу игры мне даже удается поймать летящий мяч — коряво, отбив себе два пальца, — но судья засчитывает чистую марку. Я собираюсь отпасовать Брику, но тот орет мне, чтобы я сам пробил по воротам. Я пробиваю, вкладывая в ногу всю силу, на какую только способен, и мощно бью по мячу. Он снова сходит с ноги под каким-то кривым углом, и я мажу мимо створа ворот — Шеррин со свистом улетает в зону за боковой штангой, принося нам всего одно очко за бихайнд. Но это был первый раз, когда мой удар хотя бы долетел до линии ворот.