Два года ненависти, одна ночь в архиве

Гостиница оказалась маленькой, почти семейной — на окраине района, в двух шагах от архива. Виталя вёл себя так, будто бывал здесь сто раз: поздоровался с администратором по имени, взял ключ, не глядя на номер комнаты. Тимофей шёл за ним по узкому коридору, чувствуя, как ковролин прилипает к подошвам кроссовок. И думал о том, что у него ещё есть время развернуться и уйти в машину. Он не развернулся. Номер оказался больше, чем он ожидал. Огромная кровать, застеленная серым покрывалом. Окно во всю стену на закат, который уже догорал за силуэтами гаражей. Ванная за матовым стеклом. И тишина — такая плотная, что можно было резать ножом. Виталя бросил ключ на тумбочку и снял куртку. Под ней оказалась всё та же белая футболка, только теперь Тимофей заметил, как она обтягивает его плечи — широкие, с чёткими линиями мышц. Он отвёл взгляд. — Я в душ первый, — сказал Тимофей. — Конечно, — легко согласился Виталя. — Ты всегда первый. Тимофей закрылся в ванной, зашел в кабинку и прислонился лбом к прохладной плитке. Вода шумела, пар заполнял помещение, но это не помогало. Он всё ещё чувствовал тот поцелуй в архиве — на губах, на шее, на том месте под ключицей, куда Виталя случайно нажал большим пальцем. Проклятое место. Он пробыл в душе дольше, чем нужно. Вышел в одних домашних штанах и майке, волосы мокрыми прядями падали на лицо. Виталя сидел на краю кровати и листал телефон. — Выглядишь как утопленник, — заметил он. — А ты выглядишь как человек, который не умеет держать язык за зубами. Виталя поднял голову. Его взгляд скользнул по лицу Тимофея, по мокрым волосам, по ключицам, открытым майкой. И задержался на светлой прядке за ухом, которая прилипла к влажной коже. — Иди в душ, — сказал Тимофей глухо. — Успеется. — Грицун. — Ромашов. Они смотрели друг на друга через всю комнату. Тимофей чувствовал, как что-то натягивается в воздухе, как канат перед рывком. Виталя медленно поднялся с кровати. — Я не буду к тебе приставать, — сказал он. — Не бойся. — Я не боюсь. — Вот и хорошо. Он взял свою сумку и пошёл в душ. Дверь закрылась. Тимофей остался один с тяжёлым, раскалённым комом в груди.