Пепельная клятва

      Дорога кончилась.             Герин осадил коня и долго смотрел на то, что лежало впереди, пытаясь совместить увиденное с тем образом, который рисовало воображение. У него был приказ, у него была карта — дрянная, нацарапанная углём на обрывке пергамента, — и у него были слова коменданта гарнизона, сказанные на прощание с таким лицом, будто он уже выписывал Герину похоронный счёт. «Поезжайте на север, советник. Там, где кончается тракт и начинается пустошь, — его место». И вот тракт кончился. Пустошь началась. А вместо логова чудовища перед ним лежала деревня.             Вернее, то, что когда-то было деревней.             Герин спешился, бросил поводья на ветку сухого куста и медленно пошёл вперёд, чувствуя, как сапоги увязают в рыхлой земле. Земля здесь была странной — не грязь, не пыль, а что-то среднее, серое, будто сама почва устала быть землёй и решила стать ничем. Дома стояли вдоль единственной улицы — покосившиеся, с провалившимися крышами, с пустыми глазницами окон. Двери болтались на одной петле, а ветер носил между строениями запах, который Герин знал слишком хорошо. Кого-то недавно хоронили. Или не хоронили, а просто оставили — и теперь окрестные псы делали свою работу.             Он остановился посреди улицы и прислушался. Тишина. Даже птицы не пели, хотя солнце стояло высоко, а осень была мягкой и тёплой. Тишина была такой плотной, что звон шпор казался кощунством. Герин тронул рукоять меча — привычный жест, успокаивающий, — и двинулся дальше.             Приказ короля лежал в сумке у пояса, запечатанный воском с королевским гербом. Герин не открывал его с тех пор, как выехал из столицы. Он знал содержание наизусть, потому что сам писал этот приказ, а король лишь поставил подпись. «Ввиду чрезвычайного положения и угрозы полного уничтожения северного войска Его Величество повелевает советнику Герину из дома Таннаров установить контакт с магом-некромантом, известным как Элиас, и склонить его к сотрудничеству с короной. Любыми средствами». Последние два слова Герин вписал сам, потому что знал: других средств с этим существом не будет.             Сколько раз он видел его? Трижды. Первый раз — на допросе, когда Элиаса приволокли в цепях после того, как очередная казнь не удалась. Герин тогда был младшим советником, только начинал, ему поручили допросить колдуна перед сожжением. Он помнил, как вошёл в камеру, готовый увидеть демона, — а увидел молодого мужчину, который сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел в потолок с таким выражением лица, будто ждал чего-то. Не кричал, не угрожал, не сыпал проклятиями. Просто сидел и ждал. Когда Герин спросил, в чём смысл его колдовства, Элиас перевёл на него взгляд и сказал: «Я просто не хочу быть один». Тогда Герин не поверил. Решил, что это уловка.             Второй раз — на казни. Элиаса сожгли. Пламя охватило его целиком, он рассыпался в пепел на глазах у толпы. И через минуту вышел из костра — целый, невредимый, только чуть бледнее обычного. Толпа заорала. Палач упал в обморок. А Элиас стоял и смотрел на Герина, и в глазах его не было торжества. Только усталость.             Третий раз — в темнице, куда его бросили после того, как все попытки убить провалились. Герин спустился в подземелье по приказу короля: узнать, нельзя ли использовать колдуна в хозяйстве. Он услышал смех. Элиас сидел на полу и заставлял дохлую крысу танцевать, выделывая па в воздухе. Вокруг него собрались стражники — и смеялись. Элиас поднял глаза на Герина и сказал: «Советник, у вас тут крысы скучные. Можно мне хотя бы голубя?» Герин развернулся и ушёл. Через неделю Элиаса выгнали из темницы, потому что стражники отказались нести караул: колдун поднял целый выводок дохлых жуков и запустил их маршировать по коридору. Комендант подписал приказ о высылке с формулировкой «за нарушение порядка и подрыв боевого духа личного состава».             И вот теперь Герин шёл к этому человеку с поклоном.             Он горько усмехнулся, перешагивая через поваленный плетень. Жизнь умела шутить. Полгода назад он сидел в совете и требовал казнить колдуна окончательно — найти способ, изобрести, заплатить алхимикам. А теперь его же перо вывело «любыми средствами». И он едет, чтобы эти средства применить.             Лачуга стояла на другом конце деревни, там, где улица упиралась в лес. Вернее сказать — кладбище. Герин заметил могильные плиты, поросшие мхом, покосившиеся кресты. Кладбище было старым, запущенным, но не мёртвым. В нём чувствовалось присутствие — смутное, как дыхание за спиной. Земля здесь была чернее, будто её удобряли пеплом. Герин задержал шаг, вглядываясь в тени между могилами. Никого. Только ветер и скрип старой ивы.             Дом Элиаса не выглядел зловещим. Он был просто кривым. Стены, сложенные из разнокалиберного камня и дерева, кренились влево, а крыша оседала вправо, как шляпа пьяницы. Труба дымила — дым был не чёрный, не серый, а какой-то блёклый, будто в очаге жгли не дрова, а старые письма. Окна были заколочены снаружи, но между досок пробивался свет. Жёлтый, живой, почти уютный. Герин подошёл к двери — массивной, обитой ржавым железом, — и занёс кулак.             И опустил.             Он стоял перед дверью и не мог заставить себя постучать. Всё его тело помнило, кто находится внутри. Помнило запах гари в темнице. Помнило взгляд — тот самый, не демонический, не безумный, а просто усталый. Герин ненавидел магов. Ненавидел с тех пор, как тёмный колдун вырезал его семью на западной границе, оставив шестилетнего мальчика в живых лишь потому, что не заметил под телом матери. Герин вырос на этой ненависти. Поступил на королевскую службу. Поднялся до советника. И каждая казнь колдуна была для него маленькой победой. А этот колдун никак не хотел умирать.             — Вы долго будете топтаться на крыльце, советник? — раздался голос из-за двери. — У меня там половицы скрипят, я слышу вас последние три минуты. Заходите. Или уходите. Но если уходите, то уходите тихо, я тут пытаюсь уснуть.             Голос был обыкновенным. Не замогильным, не шипящим, не потусторонним. Обыкновенный мужской голос, чуть глуховатый, с лёгкой хрипотцой — как у человека, который только что проснулся или, наоборот, ещё не ложился.             Герин толкнул дверь.             Внутри было на удивление чисто. Он ожидал увидеть берлогу: кости на полу, черепа на полках, паутину по углам и непонятную слизь на стенах. Вместо этого лачуга оказалась обжитой. Пол был выметен, стол — выскоблен, очаг — обложен ровным камнем. У стены стояла кровать, застеленная одеялом, старым, но без единой дыры. У окна — стол с бумагами и пером. На полке — глиняная кружка, пара книг в кожаных переплётах и что-то, похожее на птичью клетку. В клетке сидел дохлый воробей и чистил костяным клювом пустую глазницу.             Герин отвёл взгляд.             — Присаживайтесь, — сказал голос.             Элиас стоял у очага, помешивая что-то в котелке. Он был одет в простую рубаху и штаны, заправленные в сапоги, — никаких балахонов, никаких капюшонов, никаких амулетов на шее. Только на груди, под расстёгнутым воротом, виднелся шнурок с тёмным камнем — тусклым, почти чёрным. Герин задержал на нём взгляд и тут же осознал, что пялится, — и перевёл глаза выше.             Элиас был красив.             Это была не та красота, которую воспевают менестрели, — не златокудрая, не голубоглазая, не мужественная с правильными чертами. Это была красота неправильная, тревожная, как затишье перед грозой. Чёрные волосы — слишком длинные, собранные в небрежный хвост, выпускающий на волю пряди, которые падали на лицо, когда он наклонялся к очагу. Бледная кожа — не болезненная, а мраморная, будто свет проходил сквозь неё и застревал где-то внутри. Тонкие черты лица, высокие скулы, прямой нос, губы, которые, казалось, никогда не улыбались, но хранили память о сотне улыбок. И глаза. Герин помнил их по прошлым встречам, но каждый раз забывал, насколько они не соответствуют всему остальному. Не жёлтые, не красные, не чёрные. Самые обычные глаза. Тёмно-карие, почти шоколадные, с длинными ресницами и странным выражением — будто их обладатель смотрит не на тебя, а в тебя.             И сейчас эти глаза смотрели на Герина поверх котелка.             — Вы изменились, советник, — сказал Элиас, помешивая варево. — Тогда были тоньше. И злее.             — Я не изменился, — ответил Герин, садясь на табурет у стола. — Я всё тот же. И всё так же зол.             — Тогда зачем пришли?             — У меня приказ.             — У вас всегда приказ. — Элиас убрал ложку и отодвинул котелок от огня. — В первый раз у вас был приказ допросить. Во второй — присутствовать на казни. В третий — решить, что со мной делать. Кажется, в третий раз вы решили меня выгнать. Не помогло?             Он говорил спокойно, почти лениво, но в голосе слышался острый, как бритва, край. Герин знал эту манеру — так говорят люди, которые слишком долго были одни и научились заменять собеседника собой, ведя диалоги за обе стороны. Элиас не ждал ответа. Он уже знал всё, что Герин мог сказать.             — Северное войско разбито, — сказал Герин, выкладывая приказ на стол. — Три тысячи бойцов полегли под Ледяным перевалом две недели назад. Северные кланы прорвали границу и идут на столицу. У нас нет времени собирать новую армию, нет резервов, нет союзников. Единственный шанс — поднять павших и снова бросить их в бой.             Элиас взял приказ. Повертел в пальцах. Сломал печать — нечитающий жест, будто ему было всё равно, что там написано.             — Три тысячи, — повторил он задумчиво. — Это много. Очень много. Я не уверен, что смогу.             — Вы смогли поднять крысу и тараканов.             — Крыса — это крыса, советник. У неё душа не больше напёрстка. А у человека… — Элиас положил приказ обратно на стол, не читая. — У человека душа как буря. Чтобы поднять три тысячи бурь, нужно очень много силы. И очень много боли.             — Вы боитесь боли?             — Нет. — Элиас поднял глаза, и в них что-то мелькнуло — не обида, нет, скорее усталое удивление, будто его спросили об очевидном. — Я не боюсь боли. Я её не чувствую. Вернее, чувствую, но только в тот момент, когда уже умираю. Когда плоть истончается и становится прахом — вот тогда приходит боль. Секунда. Может, две. А потом — тишина. И я снова цел. — Он помолчал, рассматривая свою ладонь так, будто видел её впервые. — Вы когда-нибудь умирали, советник?             — Нет.             — Не советую. Первые пару раз это забавно. Потом — рутина. А после трёхсотого раза — тоска.             Герин смотрел на него и пытался понять, шутит ли он. Элиас не шутил. Он говорил о собственной смерти с интонацией бухгалтера, пересчитывающего столбцы расходов. Триста раз. Этот человек умирал триста раз — от меча, от огня, от яда, от верёвки, от камней, от воды, от дыбы, от руки палача, от гнева толпы. Триста раз рассыпался в пепел и триста раз восставал. И вот он сидит тут, в лачуге на краю мёртвой деревни, и варит себе суп.             — Так вы поможете? — спросил Герин.             — Помогу. — Элиас помешал варево. — Но не за приказ. Ваш король мне не указ. Если хотите моей помощи — платите.             — Что вы хотите? Золото? Титул? Амнистию? Я уполномочен предложить вам королевское прощение и поместье в восточных землях. С условием, что вы не будете колдовать без разрешения короны.             Элиас рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно тёплым, грудным, совершенно не вязавшимся с мраморной бледностью и тёмными кругами под глазами.             — Поместье? Чтобы соседи шарахались, а местный священник поливал порог святой водой? Нет уж, советник. Мне не нужно прощение. Мне не нужны деньги. Мне нужно… — Он запнулся. Отвернулся к очагу и долго молчал, помешивая суп. Ложка скребла по дну котелка с размеренностью метронома. — Мне нужно свидание.             Герин решил, что ослышался.             — Что?             — Свидание, — повторил Элиас, не оборачиваясь. — Ужин. На двоих. С вином. И разговорами. И… — Он замолчал, и ложка замерла. — И в конце вы меня поцелуете.             Тишина в лачуге стала звенящей. Даже дохлый воробей перестал чистить глазницу, уставившись на хозяина пустым взглядом. Герин ждал, что Элиас обернётся, подмигнёт, скажет «шутка», — но некромант продолжал стоять спиной, и плечи его напряглись так, будто он ждал удара.             — Вы с ума сошли, — сказал Герин.             — Возможно. — Элиас наконец обернулся, и в его глазах Герин увидел не насмешку, не вызов, а странную смесь надежды и страха. — Но это моя цена. Ни золота, ни титулов, ни прощения. Я хочу один вечер. Один вечер, когда на меня смотрят без отвращения. Один вечер, когда меня касаются не для того, чтобы проверить, не рассыплюсь ли я.             — Это бред. Вы понимаете, что это бред? — Герин встал. Табурет отлетел назад и с грохотом ударился о стену. — Вы требуете, чтобы я, советник короля, сидел с вами за столом и…             — И притворился, что я вам не противен, — закончил Элиас. — Да. Именно это я и требую. Иначе — никакой сделки. Ищите другого некроманта. Ой, подождите, — он притворно хлопнул себя по лбу, — других некромантов ваши же коллеги сожгли. Всех. Кроме меня. Я — последний. Так что или вы целуете меня, или ваш король целует на прощание столицу перед тем, как её сожгут северяне. Выбирайте.             Герин стоял, сжимая кулаки, и считал до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати. Он вспоминал лица солдат, которых видел перед отъездом, — мальчишек, которым нечего было выставить против северной орды, кроме собственных тел. Вспоминал карту с красными стрелами, ползущими к столице. Вспоминал короля — уставшего, сломленного, подписавшего приказ, не глядя. «Любыми средствами».             — Хорошо, — сказал он сквозь зубы. — Будет вам свидание.             Элиас медленно, будто не веря, кивнул.             — Тогда договорились. Сначала — битва. Я делаю свою работу. Потом — вечер. Вы делаете свою. Идёт?             — Идёт.             Элиас протянул руку. Герин смотрел на неё, как на змею. Тонкие пальцы, длинные, с аккуратными ногтями — не когти, не чешуя, не кожа, сшитая из мёртвых младенцев, а просто человеческая рука. Чуть бледнее обычного. Чуть холоднее, наверное. Герин заставил себя пожать её. Ладонь Элиаса оказалась на удивление тёплой и сухой.             — Вот и славно, — сказал некромант и отвернулся к очагу. — Тогда выдвигаемся через час. Мне нужно собрать вещи.             — Через час? — Герин непонимающе смотрел на него. — До перевала два дня пути верхом. Как вы…             — Я быстро.             Он щёлкнул пальцами. Ничего не произошло — ни вспышки, ни дыма, — но у Герина вдруг заложило уши, как перед грозой. А потом за дверью, на улице, раздался глухой стук. И ещё один. И ещё. Герин выглянул в окно — и отшатнулся.             По улице шли мертвецы.             Их было много — может, тридцать, может, сорок, — и они выходили из старого кладбища, отряхивая землю с истлевших одежд. Скелеты в ржавых доспехах, полуистлевшие трупы в крестьянских рубахах, даже пара лошадиных остовов. Они двигались молча, без стонов и скрежета, выстраиваясь в две шеренги перед домом. В их глазницах горел тусклый, болотный огонёк — ровный, спокойный, как светлячок в банке.             — Что это? — прошептал Герин.             — Мой эскорт. — Элиас вышел на крыльцо, неся в руках заплечный мешок и посох — длинный, чёрный, оплетённый серебряной проволокой. — Вы же не думали, что я пойду пешком?             — Это… это невозможно. — Герин смотрел на армию мертвецов, и его разум отказывался принимать увиденное. — Вы подняли их… за секунду? Без ритуала? Без жертв?             — Я просто попросил. — Элиас пожал плечами. — Они здесь лежат уже лет сто, им скучно. Я иногда поднимаю их поболтать.             — Они… разговаривают?             — Нет. Но слушают. Иногда мне кажется, что они — единственные, кто слушает. — Элиас вздохнул и пошёл вперёд, к ближайшему скелету — высокому, в остатках рыцарского доспеха. — Это сэр Грегор. Погиб при осаде Западного форта. Хороший был человек, говорят. Теперь — просто кости. Но кости, готовые носить меня хоть на край света. — Он легко запрыгнул на спину скелета-лошади и протянул руку Герину. — Садитесь, советник. Ваш конь нас не догонит, а времени мало.             Герин стоял на крыльце и смотрел на протянутую руку. Мертвецы ждали. Элиас ждал. Ветер носил по улице запах гари и старой земли. Где-то вдали, за лесом, за перевалом, умирало королевство.             Он шагнул вперёд и взял руку некроманта.            

***

            Перевал встретил их тишиной.             Герин много раз слышал рассказы о полях сражений. О том, как ветер носит стоны раненых, как галдят мародёры, как кричат вороны над телами. Здесь не было ничего этого. Перевал был мёртв. Три тысячи тел лежали в снегу и грязи, вмёрзшие в землю, перекрученные, переломанные. Северяне не хоронили врагов — они просто ушли дальше, к столице, оставив за спиной кладбище размером с город.             Герин спрыгнул с костяной лошади и пошёл между телами. Сапоги увязали в кровавом снегу. Здесь лежал мальчишка — лет шестнадцати, не больше, в новеньком мундире, который ему выдали за неделю до боя. Он так и не успел его обносить. А там — седой ветеран с мечом, зажатым в мёртвой руке. Он умер стоя, и снег замёл его до пояса. Герин шёл и считал лица, хотя не знал имён.             — Сколько из них вы знали? — спросил Элиас, останавливаясь рядом.             — Нисколько. Я не военный, я советник. Я вижу цифры. Три тысячи штук. Но когда я смотрю на это… — Герин обвёл рукой поле, — …я понимаю, что эти цифры были людьми. И я послал их сюда.             — Вы?             — Я составил план кампании. Я убедил короля не ждать подкреплений из Южного королевства. — Южане ненадёжны, — сказал я. — Справимся сами. — И вот мы справились. — Герин смотрел на мёртвого мальчика, и что-то внутри него ломалось — тихо, без треска, как подтаявший лёд. — Я не чувствую себя виноватым. Я чувствую себя дураком.             Элиас ничего не ответил. Он просто стоял рядом, и молчание его было не осуждающим, не злорадным, а каким-то понимающим. Будто он тоже когда-то стоял над полем мёртвых и думал, кто их убил на самом деле.             — Я начну, — сказал он наконец. — Отойдите.             Герин отошёл на двадцать шагов и остановился у скалы. Элиас вышел в центр поля, к воткнутому в землю штандарту — пробитому, обгорелому, но всё ещё гордо реющему на ветру. Он снял с шеи амулет и сжал его в ладони. Закрыл глаза.             И начал.             Герин никогда не слышал некромантского заклинания. Он ожидал криков, визгов, демонического хохота, хора потусторонних голосов. Ничего этого не было. Элиас говорил тихо, почти шёпотом, слова были неразличимы, но ритм их напоминал что-то древнее — колыбельную или похоронный плач. Он обращался не к демонам и не к богам. Он обращался к мёртвым. Он называл их. Не по именам — по сути: «Воины, павшие за свою землю. Сыновья, не вернувшиеся к матерям. Отцы, оставившие детей». Он говорил с ними, как говорят с живыми. Он просил.             Герин слушал, и мороз продирал по коже не от холода, а от какого-то странного, щемящего чувства, которое он не мог назвать. Это не было похоже на колдовство. Это было похоже на молитву. Только не тем богам, которым молятся в храмах, а тем, что остаются на полях сражений после того, как боги уходят.             А потом Элиас замолчал. И поле ожило.             Сначала дрогнула земля. Потом из-под снега показалась рука — чёрная, обмороженная, скрюченная в предсмертной судороге. Она разжалась. Пальцы шевельнулись, как паучьи лапки, нащупывая опору. За ней — вторая, третья, десятая, сотая. Поле зашевелилось, как муравейник. Из грязи и снега поднимались фигуры — страшные, изломанные, с пустыми глазницами и ранами, из которых уже не текла кровь. Они вставали. Они расправляли плечи. Они брали оружие, которое выпало из мёртвых рук. И они смотрели на Элиаса — все три тысячи, — и в глазницах их горел тот же тихий, болотный огонёк.             Элиас стоял посреди этого воинства — бледный, почти прозрачный, — и тяжело дышал. Амулет на его груди пульсировал слабым, угасающим светом, и Герин увидел, как по лицу некроманта пробежала судорога боли. Всего на секунду. Всего на миг. Но этого было достаточно, чтобы понять: каждое слово этого заклинания даётся ему ценой, о которой он никогда не скажет вслух.             Мертвецы стояли и ждали.             — Ведите их, советник, — сказал Элиас, поворачиваясь к Герину. Голос его звучал глухо, будто издалека. — Они пойдут за вами. Я вложил в них приказ слушаться вас до конца битвы. Армия готова.             — А вы?             — А я… — Элиас покачнулся и сел прямо в снег. — Я, пожалуй, посижу. Немного. Пять минут. Или пять дней. — Он слабо усмехнулся. — Неважно. Идите. Спасайте королевство.             Герин смотрел на него — сидящего в снегу, с запрокинутой головой, с закрытыми глазами, с текущей из носа тёмной, почти чёрной кровью, — и что-то внутри него сдвинулось. На миллиметр. На волосок. Но сдвинулось.             Он подошёл к ближайшему мертвецу — тому самому ветерану с мечом — и заглянул в пустые глазницы. Мертвец смотрел в ответ — не враждебно, не угрожающе, а просто ждал.             — Вперёд, — скомандовал Герин, и армия мёртвых двинулась вниз по перевалу, навстречу северной орде, оставляя за спиной одинокую фигуру некроманта, сидящую в снегу.            

***

            Северяне не ждали удара с тыла.             Они гнали королевские войска к столице, предвкушая лёгкую победу, и пропустили момент, когда на горизонте появились те, кто уже не должен был появиться никогда. Мертвецы врезались в северный арьергард молча, без боевых кличей, без топота сапог — только скрежет костей, только свист мечей. Северяне закричали — не боевой крик, а вопль животного ужаса, — когда увидели, кто на них нападает. Их мечи рубили мёртвую плоть, но мёртвая плоть не чувствовала боли. Их стрелы вонзались в пустые грудные клетки, но в пустых грудных клетках не было сердец. Их командиры орали приказы, но против мертвецов не было военной науки.             Герин шёл в первом ряду, размахивая мечом, хотя это было не нужно: мертвецы и без него знали своё дело. Он просто не мог стоять в стороне. Он дрался плечом к плечу с теми, кого ещё утром считал пушечным мясом, — или, вернее, плечом к тому, что от них осталось. Он видел, как северяне отступали, бросая оружие, как их строй ломался под натиском безмолвной армии, как знамёна падали в грязь.             Битва длилась три часа. Когда всё кончилось, королевство было спасено.             Герин стоял на холме, тяжело дыша, и смотрел, как последние отряды северян уходят за горизонт. Их было ещё много — они вернутся, через месяц или через год, — но сейчас, в этот момент, победа была за ними. Пахло гарью, кровью и снегом. Мертвецы стояли неподвижно, ожидая нового приказа. Герин оглядел их — и вдруг понял, что больше не чувствует отвращения.             — Спасибо, — сказал он вслух, обращаясь неизвестно к кому. К мертвецам, к Элиасу, к мальчишке в новеньком мундире, который стоял теперь в первом ряду нежити, сжимая меч костяными пальцами. — Спасибо.             Мертвецы молчали. Но Герину показалось, что они его слышали.            

***

            Обратно к перевалу он ехал один. Мертвецы остались на поле боя — там, где им и следовало быть, — и Герин чувствовал странную пустоту, будто расстался с друзьями после долгого похода. Конь нервничал, чуя запах смерти, оставшийся на одежде всадника, но шёл ровно — на север, к перевалу, где ждал тот, кому Герин задолжал плату.             Элиас сидел на том же месте — у остатков штандарта. Он не спал, но и не бодрствовал в полном смысле этого слова: глаза его были открыты и смотрели куда-то вдаль, за перевал, за горы, за горизонт. Кровь на лице засохла и потемнела. На бледной коже она смотрелась как трещина в мраморе.             — Вы всё ещё здесь, — сказал Герин, спешиваясь. — Я думал, вы вернётесь домой.             — Я не мог идти, — ответил Элиас, не поворачивая головы. — Три тысячи душ. Я вложил в них почти всё, что у меня было. Теперь нужно время, чтобы восстановиться. День или два. Может, три.             — Тогда как вы доберётесь до своей лачуги?             — Доползу как-нибудь. — Элиас наконец повернул голову и посмотрел на Герина. — Битва выиграна?             — Да.             — Хорошо. Тогда платите. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла бледной и кривой. — Вечер, советник. Наш уговор.             Герин смотрел на него — грязного, измученного, полуживого, — и чувствовал, как внутри борются два чувства. Первое было старым, привычным: отвращение. Второе было новым, чужим, непрошеным: жалость. Или не жалость даже, а странное, неожиданное уважение.             — Хорошо, — сказал он. — Сегодня вечером. У вас дома. Я приготовлю ужин.             Элиас поднял брови. Искренне, без наигрыша.             — Вы? Приготовите? Советник короля, который носит меч и цитирует военные уставы?             — Я цитирую не только уставы. Иногда — кулинарные книги. — Герин подошёл и протянул руку. — Вставайте. Я помогу вам добраться до дома. А потом — ужин. И… — он запнулся, но заставил себя закончить, — …и всё остальное.             Элиас взял его руку — на этот раз ладонь была холодной, почти ледяной, — и поднялся на ноги. Он едва стоял, его шатало, но глаза смотрели ясно и трезво.             — Договорились, — сказал он. — Только, советник…             — Что?             — Не надо готовить. — Он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то человеческое, почти тёплое. — Я видел, как вы обращаетесь с мечом. Боюсь, с ножом у вас получится то же самое, что с северянами. Лучше я сам. У меня есть отличный рецепт супа.             Герин неожиданно для себя улыбнулся в ответ.             — Договорились. Суп так суп.             Они спускались с перевала медленно, пешком, ведя коня в поводу. Сзади оставалась гора мёртвых тел, впереди лежала королевская дорога. А где-то дальше — старая деревня, дом с просевшей крышей и вечер, который должен был стать платой за спасённое королевство. Герин думал об этом вечере и чувствовал, как внутри — где-то глубоко, почти незаметно — страх начинает уступать место любопытству.             Элиас думал о том же. Но его мысли были невеселы: он слишком хорошо знал, как заканчиваются его мечты.             Продолжение следует...