Ревность крупным планом

Лагерь «Ривервуд» — это место, где деревья растут так густо, что солнце пробивается только к обеду, а комары — круглосуточно. Здесь воздух липкий от пота, солнцезащитного крема и детских надежд на то, что сегодня на ужин не будет той загадочной серой массы, которую повар Стив называет «мясной запеканкой». Деревянные домики покрашены в коричневый лет десять назад, и с тех пор единственное, что их украшает, — это граффити «Здесь был Боб, 2019» и ржавые гвозди, о которые цепляются футболки. Сосны стоят стеной, бросая полосатые тени на вытоптанную траву. Где-то надрывается динамик столовой, транслируя старый хит, который никто не слушает, потому что все слишком заняты выживанием. Телефоны, как обычно, в сейфе у директора Барб. Серая металлическая коробка похожа на саркофаг для человеческих душ. Без тиктоков и мемов подростки превращаются в нечто первобытное: они начинают смотреть друг на друга, разговаривать и даже ссориться без анонимности. Кошмарный сон любого интроверта. На третий день смены лагерь уже кипит. У озера кто-то уронил весло и теперь орёт, что это была акула (в озере глубиной три метра). На площадке для стрельбы из лука инструктор пьёт валерианку. А в кустах за девятым домиком снова целуются двое пятнадцатилеток, которым плевать на комаров и устав. Лекса Блейд стоит у расписания дежурств и с лёгкой, почти расслабленной улыбкой треплется с Коди. Коди — её главный напарник, второй вожатый старшего десятого отряда. У каждого отряда их двое, и Лексе повезло: Коди нормальный. Не бегает к начальству с каждой жалобой, не играет в героя-спасателя, когда у ребёнка царапина, и, что важнее всего, не задаёт тупых вопросов. Именно с ним она делит большинство обязанностей и, как следствие, одну вожатскую комнату домика №10. — …короче, мыло привезут только в пятницу, — говорит Коди, почёсывая затылок. — До этого — либо общий флакон в душевой, либо никак. Я парням уже сказал: «Вы взрослые люди, поделитесь». Они чуть не подрались. — А мои девчонки уже украли тот общий, — вздыхает Блейд. В каждом из десяти отрядов по шестнадцать человек — по восемь мальчиков и девочек. И так как Лексе в напарники достался персонаж мужского пола, они договорились условно разделить детей и зоны ответственности. У Коди — мальчики, у Лексы — девочки. — Ставлю на Гриффин, — ржёт коллега. Лексе не смешно. А Коди ржёт сильнее, когда вдруг смотрит куда-то за спину брюнетки. — Опа. Вспомнишь лучик — вот и солнышко. Лекса не оборачивается. Она знает, кто там. Она чувствует это затылком, спиной, копчиком и каждой клеткой организма, который за три дня превратился в сплошной комок напряжения и трясущихся нервов. Её личное бедствие на двух ногах. Её персональный ураган в укороченных шортах, с короткой стрижкой и в топе, который не хотел прикрывать проколотый пупок. Волосы торчат в разные стороны, будто Гриффин только что вышла из розетки. За три дня эта девица успела: — потерять футболку (она висела на её же кровати); — обвинить соседку Кортни в краже помады (помада лежала в тумбе, куда Гриффин сама её засунула); — написать жалобу в книгу предложений («Сосиски на завтрак напоминают пальцы мертвеца, я не прикасаюсь к трупам до обеда»); — и трижды довести инструктора по волейболу до состояния «я увольняюсь к чёртовой матери». — Удачи, Блейд. Я пожалуй побегу! Лекса отмахивается от Коди рукой — мол, всё, давай, договорим в столовой за ужином. Она собирается развернуться к Кларк сама. По-взрослому. Вежливо, но твёрдо спросить, что случилось на этот раз. Может, у неё кеды промокли? Может, в гречке нашли волос? Может, белка в лесу посмотрела на неё слишком вызывающе? Но Кларк её опережает. Сильные пальцы вцепляются в локоть Лексы с такой силой, будто Гриффин собирается вырвать его из сустава и оставить себе на память. Лекса не успевает среагировать — её просто разворачивают на сто восемьдесят градусов с грацией мешка картошки. — Гриффин, твою мать! — вырывается у брюнетки прежде, чем мозг включает фильтр «вожатый-профессионал». Перед ней стоит Кларк. Блондинка с синими глазищами, которые сейчас мечут молнии со скоростью света, и челюстью, сжатой так, что на висках пульсируют венки. Выглядит как рассерженный подростковый воробей. Воробей с биполярным расстройством и доступом к острым предметам. — То есть с ним ты миленько болтаешь, — Кларк кивает в сторону удаляющегося Коди, который, заметив её взгляд, резко прибавляет шагу, будто за ним выпускают бешеных собак. — Улыбаешься ему. А я сижу и жду тебя у столовой уже пятнадцать минут, Лекса! Пятнадцать! Я считала! — Мне нужно покормить тебя с ложечки? — голос Лексы звучит саркастично, но где-то в глубине уже просыпается то самое раздражение, которое она пыталась заглушить кофеином и здоровым сном. Безуспешно. — Да! — рявкает Кларк так громко, что пара проходящих мимо детей из младшего отряда шарахается в сторону. — Да, блин! Кормить, поить, укладывать, рассказывать сказки на ночь и держать за ручку, пока я не засну! Потому что ты обещала! — У меня помимо тебя ещё пятнадцать таких же детей! — Лекса выдёргивает локоть, но Гриффин уже перехватывает её за запястье. — Я всем уделяю равное количество времени. — Мне не нужны все! — Кларк делает шаг вперёд, и Лекса инстинктивно делает шаг назад. — Мне нужна ты! Один человек! Ты. Только ты. И если ты сейчас не пойдёшь со мной ужинать, я… — Что? — Лекса приподнимает бровь, чувствуя, как где-то внутри что-то щёлкает. Что-то нехорошее. Терпение не бесконечно. — Что ты сделаешь, Гриффин? Устроишь истерику? — Я подожгу столовую! — Ты не подожжёшь столовую, там же твои сосиски! — Тогда я заору на весь лагерь, что ты меня бросила! — Мы не в отношениях, чтобы меня бросать! — Лекса чувствует, как у неё дёргается глаз. — А должны быть! — парирует Кларк с такой уверенностью, будто обсуждает погоду. Или утверждает, что трава зелёная. Для неё это настолько очевидно, что даже спорить глупо. Наступает тишина. Только ветер шуршит соснами. Лекса делает глубокий вдох. Очень глубокий. Почти йоговский. — Всё, — голос становится тихим. Очень тихим. Таким тихим, что Кларк невольно сглатывает. — Всё, Гриффин. Ты хотела внимания? Ты его получишь. Она сама хватает девчонку за запястье — в ответ, зеркально, железной хваткой — и тянет за собой. Быстро. Жёстко. Без права на апелляцию. Кларк, конечно, дёргается, но скорее для проформы, потому что внутри у неё всё поёт от осознания, что она достала-таки эту неприступную скалу. Они сворачивают за хозяйственный блок, туда, где пахнет сырой землёй, старыми вёслами и немного мочой бездомных енотов. Идеальное место для выяснения отношений. Тени сосен ложатся полосатыми пятнами на дощатую стену, где когда-то кто-то нарисовал мелом неприличный овощ. Лекса с силой — теперь уже с очень ощутимой силой — впечатывает Кларк спиной в стенку. Удар получается глухим, но опасным. Просто чтобы понять: шутки кончились. Кларк тихо «ойкает», но глаза у неё становятся огромными. Синими-синими, как небо над этим проклятым лагерем. А ещё в них появляется тот самый огонь. Безумный. Опасный. Совершенно нездоровый — с точки зрения психиатрии. Лекса нависает над ней, упираясь ладонями в стену по обе стороны от головы Гриффин. Её лицо в двух сантиметрах от лица Кларк. И она уже не улыбается. Вообще. Теперь перед блондинкой настоящая вожатая. Уставшая. Раздражённая. На пределе своих человеческих возможностей. — Слушай сюда, — шипит Лекса, и каждое слово звучит как выстрел. Тихий, но точный. — Ты меня достала. Ты реально меня достала, Гриффин. Эти три дня… эти грёбаные три дня ты не даёшь мне продохнуть. Я не могу пойти в туалет, чтобы не услышать из-за двери: «Лекса, ты там долго?». Я не могу выпить кофе, чтобы ты не села напротив и не смотрела на меня глазами голодного щенка. Ты как клещ! Как невыносимый, орущий клещ в человеческом обличье с кучей психологических проблем! — Это ты меня достала! — Кларк не остаётся в долгу, хотя её голос чуть-чуть подрагивает. Не от страха. От близости. — Ты первая начала! Ты обещала мне устроить лучшую смену в моей жизни! Ты поддержала меня! Обняла! — Потому что я вожатая! — Лекса почти кричит. Почти. — Это моя долбаная работа — успокаивать истеричных детей в первый день! — Вот и работай хорошо! Успокаивай! — Кларк дёргается, пытаясь высвободиться, но Лекса прижимает её за плечи обратно к стенке. — Ты в моей голове, Лекса! Ты там живёшь, не платишь аренду, ешь мой ментальный хлеб и даже не выносишь мусор! — Я не могу вынести мусор из твоей головы, Гриффин, она — моя личная помойка с этого момента! — Тогда переезжай официально! — выдаёт Кларк, и это звучит одновременно как мольба и как ультиматум. Лекса открывает рот, чтобы выдать что-то резкое, уничтожающее, отрезвляющее. Про правила лагеря. Про субординацию. Но слова застревают в горле. Потому что Кларк делает шаг вперёд. Отрывается от стены всем телом — несмотря на то, что Лекса держит её за плечи — и сокращает расстояние до нуля. И целует её. Это не поцелуй «ой, простите, случайно задела губами». И не романтичный замедленный кадр из фильма, где под ногами расцветают цветы. Это жёстко. Неаккуратно. С прикушенной губой, с привкусом той самой лагерной гречки и мятной жвачки, которую Гриффин стащила у соседки Сары. Кларк вцепляется в футболку Лексы на груди, сминая тонкую ткань в кулаках, будто боится, что та растворится в воздухе. Её губы горячие — наверное, от крика, от злости, от накопившегося за три дня невыносимого «хочу, чтобы ты была рядом каждую секунду». Она не даёт Лексе отстраниться ни на миллиметр. Каждый раз, когда брюнетка пробует дёрнуть головой назад, Кларк тянется следом, как привязанная. Лекса пытается. Честно. Где-то глубоко в закоулках её сознания работает пожарная сигнализация: «Нельзя! Она твоя подопечная! Ей даже нет восемнадцати!» Но губы Гриффин тёплые. Солёные от пота и лагерной жизни. И пахнут почему-то клубничным шампунем, хотя Лекса точно знает, что общий флакон в душевой был с запахом «морской бриз». Сигнализация всхлипывает, заикается и умирает где-то в районе солнечного сплетения. Кларк отрывается ровно на сантиметр — и этого достаточно, чтобы Лекса увидела её глаза. Там больше нет злости. Там победа. Чистая, незамутнённая, абсолютно безумная победа. И счастье. И какая-то пугающая нежность, которая не должна сочетаться с подобным выпадом. — С этого дня, — выдыхает Кларк прямо в губы Лексе, обдавая их тёплым дыханием, — ты — моя девушка. Лекса моргает. Воздуха нет. Мыслей нет. Только эти голубые глаза напротив и бешеный пульс где-то в горле — пульс, который явно намеревается выпрыгнуть и записаться в бегуны на длинные дистанции. — Ты с ума сошла, — шепчет Лекса, но это звучит не как утверждение. Это звучит как вопрос. Или как капитуляция. — Давно, — соглашается Кларк с улыбкой, которая одновременно ослепительна и пугающа. — В тот самый момент, когда ты сказала, что отвечаешь за меня. — Я не подписывалась— — Подписалась. В первый день. Морально, — Кларк перебивает её, прижимаясь ближе, и Лекса чувствует, как её собственное сердце совершает предательский кульбит. — И вот что, Лекса Блейд. Если я увижу тебя с кем-то — с Коди, с застенчивым Джаредом, или с енотом — я, возможно, просто убью их. И выбитым зубом они не отделаются. — Ты не убьёшь, — голос Лексы садится до хрипоты. — Ты ещё не поняла, что я на голову конченная? — Кларк хлопает ресницами, и эта фраза звучит так же обыденно, как «передай соль». — И знаешь что? — Что, Гриффин? — Я всегда добиваюсь своего, — Кларк отступает на шаг, и холодный воздух между ними кажется почти физической болью после той жары, что была секунду назад. — Это не угроза. Почти. Она отпускает футболку Лексы, на которой остаются заметные складки от её пальцев. Поправляет свой топ. Будто она не перевернула с ног на голову жизнь вожатой за пять минут возле хозяйственного блока. — Я пошла ужинать, — говорит Кларк, поворачиваясь к солнцу. — Гречка с подгоревшей котлетой ждёт. Приходи. Я буду ждать у крыльца. И, Лекса? — Мм? — Лучше не опаздывай. И она уходит. Лёгкой походкой — той самой походкой человека, который только что выиграл войну, даже не развязав её официально. Прямо под сосны. Прямо на закат, который заливает лагерь оранжевым и розовым, превращая обычные деревянные домики в декорации к какому-то странному ромкому. Лекса остаётся в шоковом состоянии, прижавшись спиной к шершавой стене хозблока. Ветер треплет её тёмные волосы. Где-то внутри, в районе солнечного сплетения, загорается маленький, очень неудобный огонёк — тот самый, который она пыталась потушить три дня, но который только разгорался с каждой истерикой Кларк, с каждым её «Лекса, посмотри на меня», с каждым разом, когда эта сумасшедшая блондинка находила повод к ней прикоснуться. — Твою ж мать... — выдыхает Лекса в пустоту. Губы всё ещё горят. Проходит ровно минута — Лекса пытается собрать мысли в кучу, но они разбегаются, как тараканы при свете. Она собирается идти в столовую — не ради Кларк, а потому что Лекса — тоже человек, который хочет есть. Мимо, хромая и держась за голову, бредёт парень. Рыжий, веснушчатый, с перемотанной бинтом башкой, со льдом под щекой. Выглядит как персонаж фильма ужасов, который выжил, но сожалеет об этом. Это Джаред. Из отряда Гриффин. Тот самый, кому вчера Лекса просто улыбнулась — нейтрально, по-дружески, когда он помогал ей донести коробку с теннисными ракетками. Обычная вежливая улыбка вожатого. Никакого флирта. Ну, вообще никакого. Джаред поднимает на Лексу мутные глаза. — Джаред? — Блейд сочувственно сводит брови, когда встречает его взглядом. — Ты это… Ты живой? Что случилось, милый? Она кладёт ладонь ему на плечо. — Волейбол, — мычит Джаред сквозь разбитую губу и явно сломанную гордость. — Подача. Мяч прилетел прямо в лицо. Со всей дури. Гриффин сказала, что не рассчитала силу. Зуб выбила. Лекса замирает, вспоминает слова Кларк: «и выбитым зубом они не отделаются». — Случайно. Эх. С кем не бывает, — вздыхает застенчивый парнишка. Девушка открывает рот. Потом медленно закрывает. Потом открывает снова. Она смотрит на удаляющуюся спину Кларк. Такая маленькая. Такая светловолосая. Такая пугающе, аномально точная. Меткость, значит? Не рассчитала силу? Она вспоминает вчерашнюю улыбку Джареду. Ту самую, которую Гриффин засчитала в «флирт». И сегодняшнюю подачу. И выбитый коренной зуб. Меткость всегда была её сильной стороной. Или всё-таки ревность? Лекса закрывает лицо ладонями и тяжело выпускает весь воздух из лёгких. — Я ёбнусь под конец смены... — Угу, — мычит Джаред. Лекса быстро поднимает на него удивлённо-виноватое лицо: — Ты что, ещё не ушёл? — Нет... — Иди на ужин, давай. Бегом. — Бегу...