Опасный партнер: Альтернативный исход

Прошла неделя. Семь дней, в течение которых старый особняк на авеню де Пасси постепенно избавлялся от следов запустения, накопленных за месяцы одиночества. Грузчики, нанятые Аластором, вынесли всё, что осталось от прежних хозяев: продавленные диваны, кресла с просевшими пружинами, столы, источенные жучком, кровати, в которых моль свила целые колонии. Дом опустел до голых стен, и в этой пустоте стало особенно заметно, насколько он красив сам по себе — высокие потолки, лепнина, большие окна, выходящие в сад. Архитектура помнила лучшие времена и терпеливо ждала, когда её снова оденут в достойное убранство. Новую мебель завезли на третий день. Аластор распорядился обо всем заранее, еще до их отплытия из Америки, и теперь оставалось только расставить предметы по местам. Гостиная наполнилась глубоким бархатным диваном темно-серого цвета, креслами с деревянными подлокотниками, изящным чайным столиком на гнутых ножках. В столовой встал длинный стол красного дерева и двенадцать стульев с высокими спинками. В спальнях появились новые кровати с резными изголовьями, комоды, туалетные столики с чистыми зеркалами, в которых наконец можно было увидеть собственное отражение без пятен и искажений. Кухня обзавелась новой плитой, медной посудой и простым белым фарфором, который звенел чистым долгим звуком, если провести пальцем по краю. Ниф трудилась без устали, движимая то ли профессиональной гордостью, то ли нежеланием уступать первенство новой хозяйке. Она отмывала, скребла, полировала и натирала воском каждую поверхность, до которой могла добраться. Верджиния не отставала, хотя её усердие имело другую природу — она не столько стремилась к чистоте, сколько нуждалась в занятии для рук, в простом физическом действии, которое не требовало улыбаться, играть роль и быть «очаровательной миссис Сен-Клер». Аластор держался особняком, но не устранялся. Он руководил грузчиками, решал вопросы с поставщиками, распоряжался расстановкой мебели и вообще делал всё то, что требовало знания французского языка и умения разговаривать с людьми так, чтобы они делали то, что ему нужно. В этом, пожалуй, ему не было равных. К концу недели дом был чист. По-настоящему чист — так, как не был, вероятно, уже много лет. Полы сияли, окна блестели, стены дышали свежей побелкой. В комнатах пахло лимонным воском и свежим деревом. Мыши, столь возмущавшие Ниф в первый день, были изгнаны. Паутина снята со всех углов. Даже фонтан в саду, к удивлению всех, заработал — садовник, нанятый Аластором, поколдовал над ним полдня, и теперь вода журчала среди заросших клумб, обещая будущее возрождение сада. Утром восьмого дня Верджиния спустилась в гостиную, предвкушая тихий завтрак в одиночестве, но замерла на пороге, едва не поперхнувшись воздухом. Аластор сидел в кресле с газетой. В её кресле. Пил кофе из её чашки. Выглядел при этом так, будто весь мир создан исключительно для его утреннего удобства. Она сделала осторожный шаг назад. Еще один. Половица под ногой предательски скрипнула. — Доброе утро, Верджиния, — произнес он, не поднимая глаз от газеты. — Я вас слышу. И чувствую. Вы источаете волны нежелания со мной разговаривать. Это почти осязаемо. — Я просто хотела кофе. В тишине. Без... дополнительных раздражителей. — Дополнительных раздражителей, — повторил он, переворачивая страницу. — Это вы обо мне? Как лестно. Обычно меня называют иначе. «Исчадие ада», например. Или «ходячая катастрофа». А тут — всего лишь «дополнительный раздражитель». Я тронут. — Не стоит. Это не комплимент. — Я знаю. Именно поэтому тронут. Комплименты мне наскучили еще в детстве. А вот сдержанная неприязнь — это всегда свежо. Она вздохнула, понимая, что отступать некуда. Он ее заметил. Бежать бессмысленно. Оставалось только принять бой. — Вы сидите в моем кресле, — сказала она, входя в комнату. — И пьете из моей чашки. — В этом доме всё общее, дорогая. Кроме вашего характера. Он исключительно ваш. Я на него не претендую. — И на том спасибо. Она налила себе кофе — в другую чашку, потому что забирать у него свою было себе дороже, — и села напротив. Он наконец отложил газету и посмотрел на нее тем самым взглядом, который означал: сейчас он скажет что-то, что ей не понравится. — Итак, — начал он, откидываясь на спинку кресла и складывая пальцы домиком, — поговорим о вашем сегодняшнем выходе в свет. Или, как я это называю, об операции «Сделаем вид, что мы нормальные люди». — Звучит обреченно с самого названия. — Потому что так и есть. Но мы попытаемся. Итак, пункт первый: шторы. Я понимаю, что для вас это, возможно, станет откровением, но окна в этом доме существуют не только для того, чтобы вы могли смотреть на дождь с трагическим выражением лица. У них есть практическая функция: они позволяют соседям заглядывать внутрь. А соседи, Верджиния, — это особая порода людей, которые только и ждут повода обсудить, почему в доме напротив до сих пор нет штор. Мадам Дюбуа уже, кажется, ведет дневник наблюдений. У нее три версии: либо мы нищие, либо мы сектанты, либо вы — моя пленница, которую я держу в подвале. Последняя, кстати, самая популярная. Я слышал, она даже ставки принимает. — И какова моя цена? — Два франка. Негусто. Я пытался поднять ставки, сказал, что вы опасная преступница, но она не поверила. Сказала, что у вас слишком невинное лицо. Так что шторы — это не просто декор. Это занавес между нами и воображением мадам Дюбуа. Выберите что-нибудь плотное. Желательно такое, чтобы даже тени не пропускало. Пусть гадает. Верджиния сделала глоток кофе. — Я учту. Что дальше? Ковры? — Ковры. О да. Ковры — это отдельная песня. Сейчас у нас полы из отличного паркета, который звенит при каждом шаге так, будто по дому бродит привидение с деревянной ногой. Я просыпаюсь каждый раз, когда вы решаете ночью сходить за водой. Или когда вы ходите по комнате и разговариваете сами с собой. Кстати, что вы там обсуждаете в три часа ночи? Это риторический вопрос, не отвечайте. Ковер должен быть толстым. Очень толстым. Таким, чтобы в него можно было провалиться по щиколотку и чтобы я наконец-то выспался. Если найдете ковер, который заодно заглушает женский голос, — берите не глядя. Заплачу любые деньги. — Вы закончили? — Я только начал. Лампы. Сейчас в гостиной висит люстра, которая, я уверен, помнит еще коронацию Наполеона. Она дребезжит, когда мимо проезжают машины, и отбрасывает тени, от которых даже у меня мурашки по коже. А я, напомню, не из пугливых. Выберите что-нибудь с мягким светом. Говорят, такой свет делает женщин красивее. Вам это не нужно, разумеется, вы и так хороши, но лишним не будет. — Что-нибудь еще? Может, мне заодно выбрать вам галстук? Или новую трость? Или смирительную рубашку для меня, чтобы я не сбежала? — Смирительную рубашку я уже заказал. Она в пути. А если серьезно — да, еще посуда. Та, что у нас сейчас, — это сборная солянка из того, что удалось найти в лавке за углом. Я ем суп из тарелки с отбитым краем, как бедный родственник. Купите нормальный сервиз. Белый, строгий, без цветочков. Я не хочу завтракать в окружении нарисованных роз. Это навевает тоску. — А картины? — Спросила Верджиния с усмешкой. — Вам, я полагаю, нужны батальные сцены? Корабли, пушки, поверженные враги? — Боже упаси. Батальные сцены — это для мужчин, которые компенсируют недостаток побед в реальной жизни. У меня с этим всё в порядке. Выберите что-нибудь спокойное. Пейзажи. Натюрморты. Что-то, на что можно смотреть, не испытывая желания немедленно кого-нибудь убить. Впрочем, если вам попадется портрет мрачного аристократа с хорошей родословной — берите. Повесим в холле. Будет отпугивать незваных гостей. Аластор сделал паузу, и набрал воздуха что бы продолжить. — И, наконец, цветы. Вы, кажется, говорили о цветах. Я не большой поклонник ботаники, но, полагаю, в доме, где живет женщина, должно что-то цвести. Или вянуть. В зависимости от вашего настроения. Выберите что-нибудь неприхотливое. То, что не умрет, если вы забудете его полить, увлекшись чтением детектива и поиском новых способов меня разозлить. Он взял свою чашку и сделал глоток, глядя на нее поверх ободка. — Вопросы есть? Верджиния откинулась на спинку кресла и посмотрела на него с выражением глубочайшего скепсиса, на какое только способно человеческое лицо. — О, всего один, Аластор. Крошечный. Почти незаметный. С какой стати, скажите на милость, я вообще должна этим заниматься? Я вам кто — дизайнер интерьеров? Я, если вы вдруг запамятовали, преступница в бегах. Мое резюме включает взлом, подделку документов и убийства. Пункта «подбор штор в особняк по прихоти самодовольного тирана» там, увы, нет. И теперь вы хотите, чтобы я носилась по Парижу, выбирала вам шторы, ковры и тарелки без цветочков, как будто я — ваша... ваша... Она запнулась, подбирая слово пообиднее. — ...супруга? — любезно подсказал он. — Я хотела сказать «прислуга», но «супруга» звучит еще хуже. Спасибо, что напомнили. — Всегда пожалуйста. Продолжайте. У вас отлично получается. Особенно этот румянец на щеках. Вам идет. Она проигнорировала комплимент — если это вообще можно было назвать комплиментом, а не очередной шпилькой. — Почему я? Почему не Ниф? — Потому что у Ниффти, при всех её неоспоримых достоинствах, нет одного важного качества. — Какого же? Умения вас не раздражать? — Вкуса. Верджиния моргнула. — Простите? — У Ниф нет вкуса. Вернее, он есть, но весьма специфический. Если я отправлю её одну, она вернется с бордовыми шторами в золотой цветочек, ковром с изображением охотничьих собак и сервизом, расписанным сценами из сельской жизни. Я знаю, о чем говорю. Однажды я позволил ей выбрать скатерть для моей квартиры в Новом Орлеане. Я до сих пор просыпаюсь в холодном поту. На ней были вышиты утки. Утки, Верджиния. Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Он заметил. — Вот видите. Вам смешно. А мне с этим жить. Поэтому поедете вы. У вас есть вкус. Спорный, колючий, временами пугающий — но есть. Я видел, как вы одеваетесь. Вы не носите уток. Уже за это я готов доверить вам свой дом. Он сделал паузу, достаточную для того, чтобы она начала надеяться, что он закончил. Напрасно. — Ниф поедет с вами. Верджиния закатила глаза с таким чувством, будто он только что сообщил ей, что прогулка по Парижу будет проходить в сопровождении гремучей змеи в шляпке. — Разумеется. Куда же без Ниф. Моя тень. Мой цербер в переднике. Мой личный надзиратель с тряпкой наперевес. — Помощница. Я бы сказал — помощница. — Я бы сказала — конвоир. Но мы оба знаем, кто из нас прав. Аластор развел руками — жест, который означал: «Я бы мог поспорить, но мне лень, потому что я и так выиграл». — Называйте как хотите. Она знает, как отличить шелк от подделки. И, что немаловажно, она знает, где вы находитесь в любой момент времени. Это, согласитесь, удобно. Для меня. — Ах да, — Верджиния сложила руки на груди. — Ваш личный шпион в кружевном воротничке. Как я могла забыть. — Шпион — это грубое слово. Я предпочитаю «преданная помощница, которая по совместительству присматривает за моей драгоценной супругой, чтобы та не вляпалась в неприятности». Звучит куда благороднее, не находите? — Я нахожу, что вы невыносимы. И перестаньте называть меня супругой. У меня от этого слова зубы сводит. — А как мне вас называть? «Женщина, которая живет в моем доме, пьет мой кофе и грозится купить ковер с тиграми»? Длинно для светской беседы. «Супруга» короче. И элегантнее. И, кстати, юридически точно. В бумагах вы — моя жена. Привыкайте. Верджиния отставила чашку и посмотрела на него с выражением глубочайшего терпения, какое только можно изобразить, когда на самом деле хочется швырнуть эту самую чашку в стену. Желательно — недалеко от его головы. — Знаете, Аластор, в некоторых культурах жену называют «та, что делит очаг». Звучит поэтично. А в некоторых — «та, чей голос звучит громче грома». Тоже красиво. Но вы, с вашей любовью к точности, могли бы называть меня «женщина, которая пока не убила вас только потому, что не придумала, куда спрятать тело». Тоже юридически точно. И отражает суть наших отношений. Он улыбнулся — широко, с видимым удовольствием. — Длинновато. Но мысль мне нравится. Особенно про тело. Он повернул голову к двери и повысил голос ровно настолько, чтобы его было слышно в коридоре: — Ниф! Зайди-ка на минутку. У меня к тебе важное поручение. Касающееся моей драгоценной супруги. Дверь открылась, и Ниф возникла на пороге с той сверхъестественной скоростью, которая всегда наводила на мысль, что она либо обладает даром телепортации, либо действительно подслушивает под дверью. Вероятно, и то, и другое. — Вы звали, сэр? — Да, Ниф. Входи. У меня к тебе деликатное поручение. Очень деликатное. Я бы даже сказал — государственной важности. Ниф вошла и встала у двери, сложив руки на переднике. Ее лицо выражало готовность выполнить любой приказ, даже если приказ будет заключаться в том, чтобы выкопать яму в саду. Особенно если яму. — Слушаю, сэр. Аластор откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе — поза человека, который собирается произнести речь и получает от этого искреннее удовольствие. — Сегодня ты сопровождаешь мою жену в город. Это ты уже знаешь. Но у твоей миссии есть... как бы это сказать... дополнительные слои. Нюансы. Тонкости. — Тонкости, сэр? — Именно. Во-первых, ты должна убедиться, что моя драгоценная супруга не сбежит. Это очевидно. Она сама догадается. Но есть и во-вторых. И в-третьих. И, возможно, в-четвертых. Я еще не решил. Верджиния закатила глаза. — Может, сразу в-десятых? Чтобы два раза не вставать? — Отличная мысль. Я учту. Итак, Ниф. Во-вторых — и это очень важно — ты должна проследить, чтобы она не купила ничего, что будет напоминать мне о моих ошибках. Уток. Русалок. Золотые канделябры в виде мифических существ. Ковры с хищниками, которые смотрят в душу. Сервизы с портретами моих врагов — хотя это, признаю, было бы забавно, но мы пока не готовы к такому уровню пассивной агрессии за завтраком. В общем, ты поняла. Ничего, что заставит меня сожалеть о том, что я доверил ей свой дом. Ниф кивнула с серьезностью, которой удостаиваются только военные приказы и распоряжения о смене постельного белья. — Я поняла, сэр. Никаких уток. — Умница. В-третьих. — Он сделал паузу и посмотрел на Верджинию с той особой улыбкой, которая означала: сейчас будет самое вкусное. — Ты должна убедиться, что моя жена не скучает. Скука, как мы оба знаем, толкает ее на... необдуманные поступки. Импровизации. Авантюры. Помнишь Новый Орлеан? Я помню. До сих пор разбираю последствия. Поэтому твоя задача — развлекать ее. Беседой. Советами. Сплетнями о парижских торговцах. Чем угодно. Если она начнет смотреть в окно с тем самым выражением лица — ты знаешь, о каком выражении я говорю, — немедленно предложи ей кофе. Или покажи интересную витрину. Или расскажи, как мадам Дюбуа из дома напротив посадила розы вверх корнями. Что угодно. Только не дай ей заскучать. Верджиния скрестила руки на груди так крепко, что побелели костяшки. — Я сижу здесь. Я все слышу. Вы говорите обо мне так, будто я — опасное животное, которое нужно занять игрушкой, чтобы оно не разнесло вольер. Аластор перевел на нее взгляд, полный притворного удивления. — Разве я сказал что-то, что не соответствует действительности? — Вы... — Ниф, — перебил он, снова поворачиваясь к горничной, — ты знаешь, о каком выражении лица я говорю? Ниф едва заметно кивнула. — Да, сэр. То самое. Когда мадам смотрит в одну точку и начинает барабанить пальцами по подлокотнику. Обычно это предшествует... событиям. — «Событиям», — процедила Верджиния, чувствуя, как правая бровь начинает непроизвольно дергаться. — Как изящно вы оба это называете. А я-то наивно полагала, что это называется «иметь собственное мнение». Аластор приподнял чашку, словно салютуя её негодованию. — Мнение — это когда вы выбираете сорт чая, дорогая. А то, что происходит у вас в голове в такие моменты, больше напоминает подготовку к государственному перевороту. Именно поэтому, — он извлек из кармана жилета увесистый кошелек и изящно уронил его на стол перед Верджинией, — вам необходима терапия. Шоковая. Потребительская. Верджиния покосилась на кошелек, как на гремучую змею. — Вы пытаетесь меня подкупить? — Я пытаюсь спасти этот особняк, — парировал Аластор. — Если вы не выплеснете свою кипучую энергию на выбор гардин и ковров, боюсь, к вечеру вы начнете перестраивать несущие стены. Ниф, скажи мне, что нам нужно в первую очередь? — Подушки! — Ниф подпрыгнула на месте, её глаза лихорадочно заблестели. — Много подушек! И занавески, чтобы прятаться! И вазы! О, сэр, в этом доме совсем нет ваз, куда можно было бы прятать... — она на секунду запнулась, — ...цветы! Да, цветы! И пыль! Столько пыли в углах, мне нужно новое ведро! — Видите? — Аластор лучезарно улыбнулся. — Эксперт вынес вердикт. Верджиния, возьмите Ниф, возьмите мои деньги и идите терроризируйте парижские лавки. Сделайте этот дом достаточно уютным, чтобы вам не хотелось придушить меня прямо в гостиной. Верджиния открыла рот, чтобы выдать очередную колкость, но Ниф уже вцепилась в её рукав. Сила у маленькой горничной была поистине сверхъестественной. — Идемте, мадам! — пропищала Ниф, буквально стаскивая её с кресла. — Там, на углу, есть магазинчик с бархатом! И лавка с антиквариатом, где продаются такие чудесные маленькие ножики... то есть, вилочки для лимонов! Верджиния взглянула на Аластора. Тот с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как его «опасное животное» уводят на поводке бытовых забот. — Значит, вы просто выставляете меня за дверь? — спросила она, пытаясь сохранить достоинство, пока Ниф уже тянула её в сторону прихожей. — Я инвестирую в свой покой, — отозвался он, раскрывая утреннюю газету. — И не забудьте купить что-нибудь вызывающе дорогое. Чтобы я почувствовал легкую боль в районе сердца, когда увижу счет. Это придаст нашей истории особую пикантность. — О, не беспокойтесь, — глаза Верджинии опасно сузились. — Я найду способ заставить ваше сердце болеть. И кошелек тоже. — Вот это настрой! — крикнул Аластор им вслед. Через минуту входная дверь захлопнулась. Верджиния оказалась на залитой солнцем парижской улице. Рядом с ней Ниф, вооруженная списком покупок и маниакальным энтузиазмом, уже вовсю высматривала первую «жертву» среди магазинов. — Сначала ковры! — скомандовала Ниф. — Чтобы никто не слышал, как мы ходим по ночам! Верджиния вздохнула, поправляя шляпку. Несмотря на всю ярость, которую вызывал Аластор, мысль о том, чтобы потратить его деньги на обустройство их общего «гнезда» (пусть и фальшивого), приносила странное, почти мстительное удовлетворение.