Опасный партнер: Альтернативный исход

Магазин тканей и интерьера на рю де Риволи встретил их прохладой, запахом дорогого крахмала и лаванды. Повсюду возвышались рулоны тяжелого бархата, нежного шелка и кипы кружев. Верджиния вошла первой, её каблуки уверенно застучали по паркету. Ниф семенила следом, подозрительно озираясь по сторонам. Она выглядела как взвинченная птица, готовая в любой момент броситься на невидимую пылинку. К ним тут же подплыл приказчик в безупречном фраке, сложив руки в поклоне. — Bonjour, Madame. En quoi puis-je vous aider? — пропел он, масляно улыбаясь. — Bonjour. Nous cherchons des rideaux en velours sombre et peut-être quelques tapis persans pour un grand salon, — ответила Верджиния на безупречном французском, её голос звучал холодно и аристократично. Ниф дернула Верджинию за край платья. — Что он сказал? Он сказал, что здесь чисто? — прошипела она, сузив глаз. — Посмотрите на его манжеты, Элизабет они серые! Он лжец! — Он просто поздоровался, Ниф. Успокойся и не трогай товар руками, — сухо бросила Верджиния, не глядя на неё. Приказчик вопросительно приподнял бровь, глядя на маленькую, странную спутницу мадам. — Ваша... экономка не понимает по-нашему? — спросил он с легким оттенком пренебрежения. — Она — незаменимый специалист по... специфическим вопросам, — парировала Верджиния, мило улыбнувшись, хотя в глазах её застыл лед. — Покажите нам лучшие образцы. Они подошли к стенду с тяжелым винным бархатом. Верджиния коснулась ткани, оценивая плотность. Ниф тут же влезла вперед, чуть не оттолкнув Верджинию локтем. Она принялась яростно тереть ткань пальцами, будто пыталась найти в ней скрытый дефект. — Слишком ворсисто! — заявила Ниф, обращаясь к Верджинии, но глядя на неё с явным недоверием. — В этом ворсе можно спрятать иголки. Или зубы. Или очень много грязи. Вы хотите, чтобы господину было грязно? Вы специально выбираете такую ткань, чтобы я мучилась? — Господину нравится этот цвет, Ниф. И он не собирается рассыпать по шторам свои зубы, — Верджиния повернулась к приказчику. — Ce velours est magnifique. Nous en prendrons quarante mètres. Ниф, не понимая ни слова, почувствовала, что решение принято без её одобрения. Она одарила Верджинию коротким, колючим взглядом. Ей не нравилась эта женщина. Она была слишком... сложной. Слишком много секретов в складках платья, слишком много холода в голосе. Аластор любил порядок, а Верджиния приносила с собой хаос, который невозможно было вымести веником. — Вы тратите его деньги с таким лицом, будто они ваши, — буркнула Ниф, переходя к корзине с декоративными шнурами. — Но вы здесь ненадолго. Плохие девочки долго не задерживаются, я видела таких. Они оставляют пятна, которые не отстирываются, и тогда их приходится... убирать. Верджиния на мгновение замерла. Она прекрасно поняла намек, но лишь поправила перчатку. — Если я «пятно», Ниф, то очень стойкое. Тебе придется сильно постараться, чтобы меня вывести, — она снова переключилась на французский, обращаясь к продавцу. — Et montrez-moi ce tapis là-bas. Le plus cher. Mon mari insiste pour que nous ne nous privions de rien. Ниф фыркнула, увидев, как приказчик засуетился, разворачивая огромный ковер с замысловатым узором. Она зашла на край ковра и начала подпрыгивать, проверяя его на мягкость. — Слишком мягкий! — закричала она на весь магазин. — Если на него упадет что-то тяжелое... или кто-то тяжелый... звука не будет! Это подозрительно! Элизабет, скажите ему, что нам нужен ковер, который скрипит! — Elle dit что этот ковер божественен, — не моргнув глазом, перевела Верджиния продавцу. — Мы берем его. И упакуйте еще те хрустальные вазы. Все шесть. Ниф сложила руки на груди, наблюдая, как Верджиния подписывает чеки. — Вы злая, — сказала Ниф, когда они направились к выходу. — Вы просто хотите, чтобы дом был полон вещей, за которыми трудно следить. Вы делаете это мне назло. Верджиния остановилась у двери и посмотрела на маленькую горничную сверху вниз. — Ниф, я делаю это потому, что Аластор хочет видеть «идеальный фасад». А фасад стоит дорого. И если тебе придется чистить этот хрусталь каждый день до блеска — что ж, считай это моим подарком за твое гостеприимство. Верджиния толкнула дверь, выходя на улицу. Ниф осталась в дверях на секунду, её глаза гневно блеснули. — Я найду пыль на твоей совести, Элизабет, — прошептала она по-английски, прежде чем выскочить вслед за ней. — И вот её-то я отмою до дыр!

***

Вторым пунктом в их списке значился магазин элитного серебра и кухонной утвари «L'Argenterie du Marais». Внутри было темно, пахло металлом и едкой мазью для полировки. На витринах, подсвеченных газовыми рожками, громоздились горы столовых приборов, тяжелых супниц и канделябров, от которых рябило в глазах. Верджиния едва переступила порог, как Ниф уже была у прилавка. Она замерла, уставившись на серебряный поднос, на котором виднелось крошечное, едва заметное пятнышко патины. — Скверна! — выдохнула Ниф, и её голос эхом разнесся под сводами магазина. — Посмотрите, Элизабет! Они выставили это на продажу! Это же... это же заразно! Если эта чернота перекинется на другие вещи, дом мистера Аластора превратится в помойку! К ним поспешил пожилой француз в очках, протирая руки полотенцем. — Madame, puis-je vous proposer notre nouvelle collection de couverts en argent massif? — спросил он, с опаской косясь на Ниф, которая уже вытащила откуда-то из складок платья крошечную щеточку. — Montrez-nous l'argenterie la plus complexe que vous ayez, — холодно ответила Верджиния. — Quelque chose avec beaucoup de gravures. Des fleurs, des feuilles, des petits recoins difficiles d'accès. Ниф резко обернулась. — Что вы просите? Почему он несет эти ложки с дырочками и завитками? Вы знаете, как трудно вычищать жир из этих листиков?! — Ниф замахала руками перед носом у продавца. — Эй, мсье! Нам нужно гладкое! Простое! Чтобы я могла провести тряпкой один раз — и всё! Чисто! Продавец испуганно отшатнулся, лепеча что-то про «безумных иностранок». — Ne faites pas attention à elle, — спокойно сказала Верджиния, перебирая тяжелые вилки с витиеватым узором в виде плюща. — Elle est passionnée par son travail. Nous prendrons ce service pour vingt-quatre personnes. Et ces candélabres à sept branches. Oui, ceux avec la plus fine ciselure. Ниф буквально затрясло от негодования. Она поняла суть происходящего без всякого перевода. — Вы это делаете специально! — пронзительно закричала она, тыча пальцем в канделябр. — Вы хотите, чтобы я до конца жизни сидела в подвале с зубным порошком и выковыривала пыль из этих чертовых металлических кустов! Вы злая! Вы хотите украсть всё моё время, чтобы я не видела, что Вы замышляете против мистера Аластора! Верджиния медленно повернулась к ней. На её губах играла легкая, почти незаметная улыбка. — Ниф, дорогая, ты сама сказала, что любишь чистоту. Я просто даю тебе достойную цель. Считать это наказанием или привилегией — решать тебе. Но Аластор любит роскошь. А роскошь всегда требует... жертв. Она указала продавцу на массивную супницу, украшенную фигурками охотничьих собак, у каждой из которых была детально прорисована шерсть. Ниф при виде этой «шерсти» издала звук, похожий на свист закипающего чайника. — Это не роскошь, это издевательство! — Ниф схватила Верджинию за руку, и её пальцы впились в ткань перчатки. — Вы думаете, вы самая умная? Вы думаете, если вы окружите себя блестящими побрякушками, я не увижу, какая вы грязная внутри? Я вижу тень за вашей спиной! Я вижу, что вы принесли с собой из той ямы! Верджиния аккуратно высвободила руку. Её взгляд стал тяжелым, как свинец. — Emballez tout cela et livrez-le à l'adresse sur Montmartre. — сказала она продавцу, игнорируя Ниф. — Et ajoutez ces pinces à sucre. Celles qui ressemblent à des pattes d'araignée. Ниф отступила на шаг, тяжело дыша. Её ненависть стала почти осязаемой, заполнив пространство между ними. — Я вычищу вас из этого дома, — прошептала она, глядя, как Верджиния небрежно расплачивается деньгами Аластора. — По одной ложке за раз. Я буду тереть так с ильно, что ваша маска сотрется. И тогда сэр увидит, что он притащил в свое гнездо. — Удачи, Ниф, — бросила Верджиния через плечо, направляясь к выходу. — Но пока что — собирай коробки. Нам еще нужно зайти за хрусталем. И поверь мне, там граней еще больше.

***

Вечер опустился на Париж тяжелым синим бархатом. Когда Верджиния и Ниф переступили порог особняка, за ними тянулся шлейф из усталости и взаимного раздражения. Завтрашний день обещал превратиться в логистический кошмар: фургоны с коврами, витиеватым серебром и метрами штор должны были прибыть с самого утра. Аластор уже был дома. Он сидел в гостиной, в одном жилете, закинув ноги на низкий столик и лениво просматривая какие-то бумаги. Услышав хлопок двери, он поднял голову, и на его лице расцвела его фирменная, хищная улыбка. — О, триумфальное возвращение завоевательниц! — провозгласил он. — Ну же, рассказывайте. Удалось ли вам разорить меня, или мне всё еще есть на что купить ужин? Ниф не дала Верджинии вставить ни слова. Она подпрыгнула к Аластору, размахивая маленькими кулачками. — Сэр! Это было ужасно! — запричитала она. — Она совсем меня не слушала! Она говорила на этом их... лягушачьем языке с теми людьми в лавках! Она нарочно выбирала вещи с самыми мелкими деталями! Серебряные лапы, выжженные узоры, ворс! Она хочет, чтобы я стерла руки в кровь, сэр! Она пользовалась тем, что я не понимаю ни слова, и заказывала этих металлических пауков! Аластор перевел взгляд на Верджинию. Та стояла у двери, медленно снимая шляпку, и её лицо было непроницаемым, как гранит. — Это правда, дорогая? — промурлыкал он, явно наслаждаясь ситуацией. — Вы использовали свое лингвистическое превосходство, чтобы третировать бедную Ниф? — Я покупала то, что соответствует вашему статусу, Аластор, — сухо ответила Верджиния. — Если Ниф считает, что роскошь — это заговор против её швабры, то это её личные трудности. Аластор рассмеялся, и этот звук эхом отозвался в пустых коридорах дома. Он поднялся, медленно подошел к Верджинии и остановился в паре дюймов, обдавая её запахом старой бумаги и коньяка. — Какое досадное недоразумение, — сказал он, и его голос стал патологически сладким. — Гармония в моем доме — вещь священная. А поскольку мы теперь в Париже, мне не нужна горничная, которая шарахается от приказчиков, как от прокаженных. И мне совершенно не нужна жена, которая использует знания как оружие против персонала. Он коснулся кончиком пальца её носа, и Верджиния гневно дернулась. — Поэтому я принял решение. Наказание должно соответствовать преступлению. С завтрашнего вечера, Верджиния, вы будете давать Ниф уроки французского. По два часа в день. Верджиния замерла, не веря своим ушам. — Что? — выдохнула она. — Вы издеваетесь? Я не учительница! И я не собираюсь тратить свое время на то, чтобы объяснять этой... этой фанатке чистоты разницу между глаголами! Я не буду этого делать. Аластор наклонил голову, и его улыбка стала шире. — О, вы будете, — прошептал он, и его глаза опасно блеснули. — Видите ли, Элизабет, если наша горничная не сможет объясниться с мясником или бакалейщиком, она создаст нам ненужные проблемы. А проблемы привлекают внимание. Вы ведь не хотите, чтобы полиция Сены начала задавать вопросы о том, почему миссис Сен-Клер держит при себе немую иностранку? К тому же... — он сделал паузу, — ...это прекрасный способ научить вас терпению. А если вы откажетесь, я могу решить, что вам не хватает практики в других сферах... например, в полировке того самого серебра, которое вы сегодня так щедро накупили. Вместе с Ниф. На коленях. Верджиния смотрела на него с такой концентрированной яростью, что казалось, воздух вокруг неё начал вибрировать. Она понимала, что он загнал её в угол: либо бесконечные часы с безумной Ниф, либо унизительная работа по дому под его насмешливым взглядом. — Я вас ненавижу, — прошипела она, едва разжимая губы. — Я знаю, дорогая, я знаю, — Аластор галантно поклонился, ничуть не задетый её словами. — Это чувство взаимно и придает нашей жизни ту самую остроту. Ниф! Готовь тетрадь. Мадам приступает к занятиям завтра. — Я выучу все слова! — восторженно пискнула Ниф, бросая на Верджинию победный, колючий взгляд. Верджиния с силой швырнула свои перчатки на столик и, не сказав больше ни слова, направилась к лестнице. Каждый её шаг по паркету звучал как обещание кровавой расправы, а за спиной всё еще звучал мягкий, торжествующий смех Аластора. Она знала: этот «уют», который они создавали, будет стоить ей последних остатков нервной системы.

***

Ужин проходил в столовой, которая после сегодняшнего набега на магазины всё еще казалась слишком пустой, но уже пугающе официальной. Огромный дубовый стол разделял Аластора и Верджинию, а Ниф сидела сбоку, на высоком стуле, сосредоточенно ковыряя вилкой в тарелке. Вернее, она не столько ела, сколько следила за тем, чтобы горошины лежали идеально ровным строем. Аластор выглядел необычайно воодушевленным. Он медленно резал ростбиф, и звук ножа о тарелку в тишине комнаты напоминал скрежет скальпеля. — Дорогие дамы, — внезапно нарушил молчание он, и его голос зазвучал с отчетливыми модуляциями, словно он уже стоял перед микрофоном. — У меня есть новости, которые заставят этот вечер засиять новыми красками. Париж — город огней, но, боюсь, ему не хватает достойного голоса. И я решил исправить это досадное упущение. Верджиния подняла глаза от своего бокала. — Только не говорите, что вы купили оперный театр, — сухо заметила она. — Мои уши этого не вынесут. — О, берите выше, Верджиния! — Аластор проигнорировал колкость, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный блеск, который не сулил ничего доброго. — Сегодня я нанес визит в здание на рю де Гренель. С этого дня я официально являюсь частью «Radiodiffusion Française». У меня будет свой эфир. Мой голос будет звучать в каждой гостиной, в каждой кофейне, в каждом автомобиле этого города. Ниф замерла, её вилка зависла в воздухе. — Сэр! — выдохнула она, и в ее голосе прозвучало столько искреннего восторга, что Верджиния едва не поперхнулась вином. — Радио! Настоящее радио! Ваш голос будут слушать тысячи людей! — Тысячи? — Аластор приподнял бровь. — Ниф, ты меня недооцениваешь. Десятки тысяч. Возможно, сотни. Париж велик, а мой голос... ну, он умеет находить путь к ушам. Верджиния почувствовала, как внутри всё сжимается. Радио. Это было его стихией, его способом управления толпой. В Новом Орлеане его голос был законом, а здесь, в Париже, он собирался выстроить свою империю заново, используя эфир как паутину. — Значит, теперь вы будете отравлять умы парижан не только лично, но и дистанционно? — спросила она, делая глоток вина. — Какое благородное призвание. Как называется ваша программа? «Час безумия с Аластором Сен-Клером»? — Как грубо, — притворно вздохнул он, хотя его улыбка ни на миллиметр не уменьшилась. — Программа будет нести просвещение, музыку и... определенные идеи. Париж нуждается в ком-то, кто задаст правильный ритм его сердцу. И кто, если не я, справится с этим лучше? — Идеи, — повторила Верджиния. — Надеюсь, гильотина не входит в список ваших «идей» для первого выпуска. Аластор рассмеялся — громко, чисто, и этот звук на мгновение перекрыл шум ветра за окном. — О, Верджиния, вы всегда так драматичны! Но признайтесь: вам ведь льстит, что ваш... супруг станет самым знаменитым голосом Франции. Пока вы будете учить Ниф спрягать глаголы, я буду диктовать этому городу, о чем ему думать за завтраком. Ниф вдруг заерзала на стуле, её глаза лихорадочно блеснули. — Сэр! Если вы будете на радио, значит, вас будут слушать плохие люди? Грязные люди? Можно мне прийти в студию и вымести оттуда всех, кто слушает вас неправильно? — Мы обязательно это обсудим, Ниф, — мягко ответил Аластор, а затем снова перевел взгляд на Верджинию. В глубине его зрачков плясали багровые искры. — Ну же, Верджиния. Ни одного поздравления? Ни одного тоста за мой успех? Верджиния медленно подняла свой бокал, глядя ему прямо в глаза. Она знала, что этот «голос» станет её новой клеткой, еще более прочной, чем стены этого особняка. — За ваш успех, Аластор, — произнесла она, и её голос был холодным, как лед. — Пусть ваши слушатели будут так же очарованы вами, как и те, кто уже покоится на кладбищах по вашему милостивому соизволению. — Прекрасный тост! — воскликнул Аластор, поднимая свой бокал. — Я знал, что вы оцените масштаб моих амбиций. Завтра — мой первый эфир. И я настоятельно рекомендую вам слушать его очень внимательно. Ниф чуть не выронила вилку, но вовремя спохватилась и прижала её к груди, как святыню. — Сэр, я поставлю приёмник на кухне, — выпалила она, глядя на Аластора с обожанием, какое обычно приберегают для икон и очень удачных рецептов пирога. — И в кладовой. И, если позволите, в прачечной. Чтобы ни одна простыня не была выстирана без вашего голоса. Аластор улыбнулся ей — тепло, почти по-отечески. — Ниф, твоя преданность греет мне душу. И немного пугает. Это идеальный баланс. Верджиния отодвинула тарелку. Есть расхотелось ещё в тот момент, когда он произнёс слово «радио». — Если вы закончили принимать присягу у своей личной армии, я, пожалуй, пойду, — сказала она, поднимаясь. — У меня от ваших амбиций начинает болеть голова. Аластор посмотрел на нее с той самой полуулыбкой, которая означала: он знает, что она врет, но позволяет ей сохранить лицо. Пока. — Конечно, дорогая. Отдыхайте. Поднимаясь по лестнице, она думала о том, что только что услышала. Радио. Его голос. В каждой гостиной Парижа. В каждой кофейне. В каждом автомобиле. Он будет везде. Как воздух. Как зараза. И она будет слышать его. Постоянно. Даже когда его не будет рядом. «Я настоятельно рекомендую вам слушать его очень внимательно». Это была не просьба. Это был приказ. Замаскированный под светскую любезность, но от этого не менее жесткий. Она вошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В висках стучало. Мысли метались, как пойманные птицы. Он расширяет свою паутину. Он не просто поселился в этом доме, в этом городе. Он хочет, чтобы его голос звучал везде. Чтобы никто в Париже не мог избежать его влияния. Она прошла к окну и посмотрела на темный сад. Где-то там, за оградой, шумел Париж — живой, огромный, равнодушный. Город, в котором можно затеряться. Или погибнуть. В зависимости от того, как повезет. «Мне нужно бежать. Пока он не опутал меня окончательно. Пока его голос не стал единственным, что я слышу.» Она отошла от окна и села на край кровати. Сняла туфли. Поставила их ровно, носок к носку. Привычка, оставшаяся с тех времен, когда порядок был единственным, что она могла контролировать. Итак. Факты. Она мысленно перечислила их, как делала всегда, когда нужно было принять важное решение. Холодно. Без эмоций. Как будто речь шла о ком-то другом. «Факт первый: я в Париже. Город большой, чужой, но в нем можно затеряться. У меня нет документов. Вернее, они есть, но они фальшивые и находятся у Аластора. Без них я никто. Беглянка без имени, без прошлого, без будущего.» «Факт второй: у меня нет денег. Все счета оплачивает он. Все покупки — через него. У меня нет доступа к его средствам, и он никогда не даст мне наличных. Слишком умен для этого.» «Факт третий: за мной следят. Ниф — его глаза и уши в доме. Шофер — его глаза и уши за пределами дома. Соседи, с которыми я должна «познакомиться», станут его дополнительными наблюдателями. Он строит сеть, в которой я буду как муха — чем больше дергаюсь, тем сильнее запутываюсь.» «Факт четвертый: он не убьет меня. Я ему нужна. Как часть его плана. Как «супруга», которая создает образ респектабельности. Как свидетельство того, что он — «нормальный человек». Без меня его легенда трещит по швам. Это мой единственный козырь.» Она встала и начала ходить по комнате. Туда-сюда. «Что мне нужно для побега?» «Первое: документы. Настоящие или фальшивые, но такие, которые пройдут проверку. В Париже должен быть человек, который делает такие вещи. У Аластора есть связи в преступном мире — значит, есть и у других. Нужно найти того, кто не связан с ним.» «Второе: деньги. Достаточно, чтобы уехать из Парижа. Далеко. В Марсель. В Гавр. В любой порт, откуда можно уплыть в Англию. Или куда угодно, где он меня не найдет.» «Третье: союзник. Кто-то, кто поможет мне выбраться из этого дома незамеченной. Кто-то, кому я могу доверять.» Она остановилась. «Кому я могу доверять?» Ответ был очевиден. Никому. Абсолютно никому. Каждый, с кем она говорила в этом городе, был либо нанят Аластором, либо очарован им, либо запуган. У нее не было друзей. Только надзиратели и потенциальные предатели. Она оперлась ладонями о подоконник и посмотрела на свое отражение в темном стекле. Бледное лицо, темные круги под глазами, сжатые губы. Женщина, которая выглядит так, будто не спала несколько лет. — Думай, — прошептала она вслух. — Думай, как он. Аластор не был обычным тюремщиком, которого можно обмануть слезами или притворной покорностью. Он сам был мастером притворства. Он видел ложь насквозь, потому что сам носил ее как вторую кожу. Любая резкая перемена в ее поведении — от холодной враждебности к нежной заинтересованности — вызвала бы у него не умиление, а подозрение. Он бы не растаял. Он бы начал копать. «Значит, я не могу играть роль «внезапно счастливой жены». Он не поверит. Слишком быстро. Слишком фальшиво.» Она отошла от окна и села в кресло, поджав под себя ноги. «Что, если я не буду менять поведение? Что, если я останусь собой — колючей, язвительной, сопротивляющейся, — но добавлю к этому... слои?» Она прикрыла глаза, выстраивая логическую цепочку. «Он знает, что я хочу сбежать. Он знал это с самого начала. Он даже ждет этого. Каждое утро он смотрит на меня и прикидывает: «Сегодня? Или завтра?» Он не пытается сделать меня покорной. Ему скучна покорность. Ему нравится сопротивление. Именно оно делает меня «интересным проектом». «Значит, я не должна переставать сопротивляться. Я должна сопротивляться иначе.» Она открыла глаза и уставилась на темную стену напротив. «Пункт первый: я начинаю просить у него не свободу, а... обязанности. Я говорю, что устала сидеть в четырех стенах, и если уж я заперта в этом браке, то хочу хотя бы быть полезной. Хочу помогать ему с его делами. Присутствовать на встречах. Знакомиться с его партнерами. Понимать, чем он занимается.» «Почему это может сработать? Потому что это логично. Я не прошу «отпустить меня погулять». Я прошу «включить меня в твой мир». Это тешит его эго. И — что важнее — это дает мне доступ к информации. К людям. К адресам. К именам.» «Пункт второй: Деньги. Не те гроши, что он выдает на булавки и кружева, чтобы я могла играть в «миссис Сен-Клер», а реальные счета. Если я стану его «лицом» в Париже, мне нужно знать, куда текут его инвестиции. Кто платит за радиоэфир? Чьи долги он скупает? Деньги — это не просто бумага, это кровь любого дела. А я всегда была неплохим диагностом. Если я пойму, на чем держится его финансовое благополучие, я найду ниточку, за которую можно дернуть, чтобы вся эта декорация рухнула.» «И наконец, самое забавное. Я должна показать ему, что начинаю... восхищаться. О, не его «добротой» — её нет в природе. А его методом. Его эффективностью. Покажу ему, что тьма, которой он меня окружил, наконец-то начала просачиваться под кожу. Злодей всегда любит, когда его шедевр начинает отражать его собственные черты. Это самая льстивая и самая опасная форма признания. Он будет думать, что переделал меня по своему образу и подобию, и именно в этот момент его хватка ослабнет. Хищники не боятся тех, кто на них похож.» «Я стану твоим самым преданным монстром, Аластор, — подумала она с мрачным удовлетворением. — Пока ты не повернешься ко мне спиной». Она представила, как завтра за завтраком скажет ему, что хочет поехать с ним на радиостанцию. Как предложит обсудить бюджет на приемы, которые «нам просто необходимы, чтобы закрепиться в свете». Она уже видела его удивленно приподнятую бровь и этот оценивающий блеск в глазах. В дверь комнаты постучали. Ритмично, уверенно, с тем самым дразнящим подтекстом, который был присущ только ему. — Верджиния? — раздался за дверью его голос, в котором отчетливо слышалась насмешка. — Надеюсь, вы там не шьете куклу вуду с моим лицом? Прошу вас, если всё-таки шьете, выберите для нее приличный шелк. Мое эго не вынесет дешевого хлопка, даже если в него будут втыкать иголки. Верджиния вздрогнула, на мгновение зажмурившись. «Помяни черта, и он появится со своим мнением о качестве шелка», — пронеслось у нее в голове. Она быстро выпрямилась, стряхнула с лица выражение глубокой задумчивости и натянула привычную маску холодного раздражения. Стратегия начинается прямо сейчас. — Мои иголки слишком дороги, чтобы тратить их на ваше тряпичное подобие, Аластор, — громко ответила она, направляясь к двери. — К тому же, я боюсь, что кукла начнет вещать джаз по ночам, а мне и одного оригинала достаточно. Она рывком открыла дверь. Аластор стоял в коридоре, прислонившись к косяку. Он всё еще был в жилете, с расслабленным узлом галстука, и в руках держал два бокала с чем-то янтарным. — А вы растете в моих глазах, — он протянул ей один бокал. — Даже ваши колкости становятся... изысканнее. Почему вы не спите? Неужели предвкушаете завтрашний урок французского с нашей маленькой фурией чистоты?