Опасный партнер: Альтернативный исход

— Я не сплю, потому что думаю, — ответила она, отступая в комнату и позволяя ему войти следом. Не приглашая, но и не прогоняя. Тонкий расчет: если она захлопнет дверь перед его носом, он воспримет это как вызов и останется стоять там до утра, получая удовольствие от её раздражения. Если впустит — получит возможность наблюдать за ним в расслабленном состоянии. А ей нужна информация. Аластор шагнул внутрь и с комфортом расположился в её кресле, закинув ногу на ногу. Хозяин положения. Всегда. — О чем же? — спросил он, делая глоток. — О побеге? О том, как перерезать мне горло во сне? — О вас, — ответила она, садясь на край кровати напротив него. — О вашем радио. О том, зачем вам это на самом деле. Он приподнял бровь. — Я же сказал. Парижу нужен достойный голос. — Парижу нужен хлеб, безопасность и отсутствие крыс в подвалах. Голос ему нужен в последнюю очередь. Вы не альтруист, Аластор. Вы никогда ничего не делаете просто так. Значит, у этого радио есть цель. И я хочу знать какая. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В полумраке комнаты его глаза казались почти чёрными, но она знала — где-то там, на дне, пляшут багровые искры. — А вы изменились, Верджиния, — сказал он наконец. —Теперь вы задаёте вопросы. — Это скука. Вы заперли меня в этом доме с Ниф и её тряпками. Если я не начну пользоваться мозгом, он атрофируется. И тогда я стану такой же, как ваши поклонницы — буду смотреть на вас с обожанием и верить каждому слову. Вы этого хотите? Он рассмеялся — искренне, низко. — Боже упаси. Скучнее перспективы я не могу себе представить. Нет, Верджиния, я хочу, чтобы вы оставались собой. Колючей, язвительной, непредсказуемой. Именно поэтому вы здесь. — Тогда ответьте на вопрос. Зачем вам радио? Он помолчал, покручивая бокал в пальцах. — Контроль, — сказал он наконец. — Информация — это власть, но голос — это нечто большее. Голос проникает туда, куда не проникнут ни деньги, ни угрозы. Люди могут запереть двери от грабителей, но они сами впускают в дом радио. Сажают его за свой стол. Делятся с ним завтраком. Доверяют ему. А тот, кому доверяют, может... направлять. — Манипулировать, — поправила она. — Направлять, — повторил он с улыбкой. — Слово «манипулировать» такое грубое. Я предпочитаю «вести за собой». Как дирижёр ведёт оркестр. Никто не называет дирижёра манипулятором. — Дирижёру не аплодируют трупы в оркестровой яме. — Зависит от репертуара. Верджиния сделала ещё глоток. Виски согревало изнутри, но мысли оставались кристально ясными. — Я хочу поехать с вами, — сказала она. Аластор замер. Бокал остановился на полпути к губам. — Простите? — На радиостанцию. Завтра. На ваш первый эфир. Хочу увидеть, как вы работаете. Аластор поставил бокал на подлокотник и посмотрел на неё с новым выражением — не насмешливым, не изучающим, а почти... заинтересованным. — Зачем? — Вы сами сказали: я должна слушать ваш эфир. Но слушать из гостиной, сидя на диване с Ниф, которая будет комментировать каждое ваше слово как божественное откровение, — это пытка. Если уж мне суждено стать частью вашего мира, я хочу видеть его изнутри. Хочу понимать, как это работает. Как вы работаете. Он молчал. Верджиния видела, как за его глазами крутятся шестерёнки — просчитывает, взвешивает, ищет скрытый мотив. — Вы хотите понять меня, — сказал он наконец. — Или найти мои слабости? — А это не одно и то же? Он усмехнулся. — Туше. Хорошо, Верджиния. Вы поедете со мной. Но при одном условии. — Каком? — Вы будете сидеть тихо. Как мышь. Как тень. Как идеальная, послушная жена, которая пришла поддержать мужа в его великий день. Никаких колкостей при персонале. Никаких попыток сбежать через чёрный ход. Никаких поджогов студии. — Я похожа на человека, который поджигает студии? — Вы похожи на человека, который способен на всё, если ему станет скучно. А на радиостанции много проводов. И бумаг. И легковоспламеняющихся материалов. — Я учту. Что-нибудь ещё? — Да. После эфира вы скажете мне, что думаете. Честно. Я хочу знать ваше мнение. — Даже если оно будет ругательным? — Особенно если оно будет ругательным. Лесть я слышу каждый день. Критику — почти никогда. От вас она будет... освежающей. Верджиния допила виски и поставила бокал на столик. — Договорились. А теперь — уходите. Мне нужно выспаться, если завтра я должна изображать «идеальную жену». Это требует подготовки. Аластор поднялся, взял оба бокала и направился к двери. На пороге обернулся. — Верджиния. — Что? — Я рад, что вы начинаете... участвовать. Даже если у вас есть скрытые мотивы. Это делает игру интереснее.

***

Утро наступило серое и дождливое — классическое парижское утро, словно город решил оправдать все стереотипы разом. Верджиния спустилась в столовую ровно в восемь, свежая и собранная, в строгом тёмно-синем платье с белым воротничком — достаточно элегантном для радиостудии, достаточно строгом, чтобы не выглядеть так, будто она старалась. Аластор уже сидел за столом с чашкой кофе и газетой. Увидев её, он отложил чтение и окинул её оценивающим взглядом. — Вы выглядите как директриса пансиона благородных девиц, которая собирается сделать выговор провинившейся воспитаннице. Мне нравится. Строгость вам к лицу. — А вы выглядите как человек, который провёл ночь, репетируя свой голос перед зеркалом, — ответила она, садясь и наливая себе кофе. — Перед зеркалом? О, нет. Перед Ниф. У неё отличный слух. Она сказала, что моё «bonsoir, Paris» звучит недостаточно... интимно. Пришлось перезаписать. — И как теперь? — Теперь оно звучит так, будто я обращаюсь лично к каждому слушателю. Как будто я сижу в его гостиной, пью его вино и знаю его самые тёмные секреты. — Очаровательно. Парижане будут в восторге. — Я на это рассчитываю. Ниф внесла поднос с круассанами — свежими, ещё тёплыми, источающими запах масла и чего-то запретно-вкусного. Она поставила его на стол и тут же отступила на шаг, переводя взгляд с Аластора на Верджинию и обратно, как зритель на теннисном матче. — Сэр, я подготовила ваш костюм для эфира. Синий. Он подчеркнёт ваш голос. — Ниф, голос нельзя подчеркнуть костюмом. — Можно, сэр. Синий — цвет глубины. Ваш голос глубокий. Аластор посмотрел на Верджинию с выражением «видите, с чем мне приходится работать». Она сделала вид, что не заметила. — Ниф, — сказала Верджиния, беря круассан, — ты сегодня остаёшься дома. Я еду с мистером Сен-Клером на радиостанцию. Ниф замерла. Её глаз дёрнулся. — Вы, мадам? Но... но я всегда сопровождаю сэра. Кто проследит, чтобы в студии не было пыли? Кто проверит микрофон на наличие микробов? Кто... — Никто, — мягко перебил Аластор. — Сегодня ты отдыхаешь. Займись домом. Прими доставку штор. Проследи, чтобы грузчики не поцарапали паркет. Это важная миссия. Ниф вытянулась по струнке. — Я поняла, сэр. Паркет будет блестеть. Как душа праведника. — Я в этом не сомневался. Ниф бросила на Верджинию быстрый взгляд — в нём читалось: «Ты украла моё место рядом с ним. Я этого не забуду». Верджиния встретила его с абсолютным спокойствием и чуть приподняла бровь: «И что ты мне сделаешь? Вытрешь пыль с моей совести? Удачи». Ниф вышла, едва сдерживая негодование. Верджиния вернулась к круассану. — Вы наживаете себе врага, — заметил Аластор. — У меня уже есть один. Остальные — просто массовка. Он рассмеялся и поднялся. — Едем. Машина ждёт. И помните: в студии вы — тень. Безмолвная, послушная, желательно невидимая. — Я учту. Но если вы начнёте вещать что-то особенно нелепое, я оставляю за собой право закатить глаза. — Закатывайте. Но так, чтобы микрофон не уловил звук ваших ресниц.

***

Здание Radio Française на рю де Гренель встретило их запахом свежей краски и амбиций. Коридоры были узкими, с высокими потолками и медными табличками на дверях — наследие какого-то министерства, которое съехало отсюда год назад, оставив после себя только скрипучий паркет и бюст Марианны в холле. Аластор шагал впереди, не глядя по сторонам, как человек, который уже мысленно переставил здесь всю мебель и уволил половину персонала. Верджиния следовала за ним на расстоянии двух шагов — достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы не казаться привязанной. Студия оказалась в конце коридора, за двойной дверью с табличкой «Studio A — Silence absolu». Внутри было душно и странно тихо — стены, обитые войлоком, съедали любой звук, даже собственное дыхание казалось приглушённым. В центре комнаты стоял стол с микрофоном — массивным, начищенным до блеска, похожим на голову металлического подсолнуха, склонившегося в ожидании. За стеклянной перегородкой виднелась аппаратная — пульт с рычажками, наушники, молодой человек в круглых очках, который при виде Аластора вытянулся так, будто вошёл не радиоведущий, а как минимум премьер-министр. Верджиния заняла своё место в углу — жёсткий стул с прямой спинкой, специально созданный для того, чтобы на нём никто не задерживался дольше необходимого. Она сложила руки на коленях и приготовилась слушать. Аластор сел за стол, поправил микрофон, прокашлялся. Инженер за стеклом показал ему пять пальцев, потом четыре, три, два... Зажглась красная лампочка. — Bonjour, Paris. Голос изменился мгновенно. Он стал глубже, богаче, с той особой бархатистой модуляцией, которая заставляла слова звучать не как речь, а как музыка. Верджиния видела, как инженер за стеклом откинулся на спинку стула и прикрыл глаза — не от усталости, а от удовольствия. Как слушают любимую пластинку. — В эфире Аластор Сен-Клер, ваш новый сосед по радиоволнам. Он сделал крошечную паузу — ровно на вдох. — Итак, дайте угадаю. Вы сейчас варите кофе. Кто-то любит его чёрным, как душа налогового инспектора. Кто-то кладёт столько сахара, что ложка стоит. Никаких осуждений. У каждого свои пороки. Верджиния заметила, как звукоинженер за стеклом улыбнулся. Аластор попал в ритм с первых секунд. — Вы, возможно, спрашиваете: «Кто этот тип и почему он разговаривает у меня на кухне?» Отличный вопрос. Я сам задаю его себе каждое утро перед зеркалом. Короткий ответ: я здесь, чтобы составить вам компанию, пока вы намазываете масло на хлеб. Длинный ответ: я здесь, потому что обнаружил, что Парижу нужен голос, который не говорит ни о погоде, ни о биржевых сводках, ни о том, что сосед с третьего этажа осмелился надеть в прошлое воскресенье. Серьёзно, жёлтая шляпа с зелёным пальто? О некоторых вещах стоит говорить, но не по радио. — Так вот, о секретах, — Аластор подался к микрофону так близко, что его голос стал интимным, почти шепотом, пробирающим до костей. — У каждого из нас есть шкатулка с двойным дном. И я не о тех, что стоят на ваших туалетных столиках, дамы. Я о тех, что вы носите в грудной клетке. Знаете, это восхитительно — просыпаться рядом с кем-то и гадать: «А не придушит ли она меня сегодня за завтраком?» Это придает утреннему кофе совершенно особый вкус. Он мельком взглянул на Верджинию. В его глазах плясали чертята, и он коротко, по-хозяйски подмигнул ей, не прерывая речи. — Настоящее партнерство — это не когда вы вместе выбираете занавески, — продолжал он, и его пальцы ритмично барабанили по столу в такт джазовой пластинке, которую инженер запустил на фоне. — Это когда вы оба знаете, где спрятаны лопаты, но продолжаете улыбаться друг другу за ужином. Не правда ли, это и есть истинная романтика? Верджиния почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он не просто вещал — он играл с ней на слуху у всего Парижа, и никто, кроме неё, не понимал, что каждое его слово — это тонкая, отравленная игла, направленная прямо в её сторону. «Вывод четвертый: Он превращает их жизнь в сценарий. Он делает её соучастницей своего безумия публично, но так завуалированно, что это выглядит как милая эксцентричность влюбленного мужа. Он привязывает её к себе не только цепями, но и этим общим эфирным пространством». Аластор тем временем уже перешел на другую тему, его голос стал бодрым и звонким: — Но довольно о меланхолии! Давайте поговорим о движении. Париж несется вперед, и если вы не успеваете за ритмом, вы рискуете быть раздавленным... или просто стать неинтересным. А быть неинтересным — это, пожалуй, единственный смертный грех, который я не готов простить. Он снова посмотрел на Верджинию. На этот раз его взгляд был долгим, оценивающим. Он словно проверял: достаточно ли она «интересна» сегодня? Достаточно ли остро она реагирует на его провокации? Верджиния демонстративно закатила глаза, как и обещала, но Аластор лишь шире улыбнулся. — Давайте поговорим о вас, мои дорогие парижане. О том, как вы сейчас стоите перед зеркалом, поправляя галстук или подкрашивая губы. Вы ведь делаете это не для себя, верно? Вы создаете фасад. Броню, в которой выйдете на улицы этого города. Он откинулся на спинку кресла, крутя в пальцах серебряную ручку, и его взгляд стал отсутствующим, словно он видел тысячи людей сквозь стены студии. — Париж — это грандиозный маскарад, где каждый боится, что его маска соскользнет в самый неподходящий момент. Мы все — профессиональные лжецы. Мы лжем булочнику, что у нас чудесное утро, лжем начальнику, что горим работой, и — что самое забавное — лжем самим себе, когда смотрим в отражение. Но знаете, что в этом самое прекрасное? Он сделал эффектную паузу, и Верджиния заметила, как звукоинженер даже перестал жевать свой сэндвич, затаив дыхание. — Самое прекрасное — это найти того, кто видит ваше истинное, уродливое, восхитительное лицо и... не отворачивается. Того, кто готов танцевать с вашими демонами, потому что его собственные — еще более дикие. Это и есть настоящая роскошь, которую не купишь за франки. Верджиния замерла. Он говорил о «них», но делал это так обобщенно, так философски, что парижские домохозяйки наверняка сейчас прижимали руки к груди, вздыхая о «глубоком понимании человеческой души». — Вы боитесь хаоса, — продолжал Аластор, и в его голосе прорезался едва заметный смешок. — Вы боитесь, что кто-то нарушит ваш идеальный порядок. Но посмотрите на это с другой стороны: порядок — это скука. Порядок — это статика. А хаос... о, хаос — это возможность стать кем-то другим. В радиоэфире нет лиц, здесь есть только мысли и ритм. И я обещаю вам, что каждое утро буду приносить в ваш дом по маленькой порции этого живительного безумия. Чтобы ваш кофе не казался таким пресным. Он щелкнул пальцами инженеру, и тот мгновенно вывел звук джазового оркестра на полную мощность. Аластор продолжал говорить поверх музыки, чеканя слова: — Не бойтесь своих теней, Париж. Они — единственное, что остается с вами, когда гаснет свет. И если ваша тень вдруг заговорит с вами моим голосом... что ж, считайте, что вам чертовски повезло. Оставайтесь на связи. Впереди — музыка, от которой хочется либо грабить банки, либо влюбляться в незнакомцев. А лучше — и то, и другое сразу. Он выключил микрофон и сорвал наушники одним резким движением. Его лицо сияло от триумфа, а дыхание было чуть сбитым, как после долгого бега. Звукоинженер выскочил из своей кабины, хлопая в ладоши: — Великолепно, месье Сен-Клер! Это невероятно! Аластор лишь небрежно махнул рукой, принимая похвалу как должное, и повернулся к Верджинии. — Ну? — он прищурился, глядя на неё в упор. — Удалось ли мне завоевать ваше ледяное сердце, или мне стоит завтра добавить в эфир немного слезливой поэзии и звуки дождя? Верджиния медленно поднялась, оправляя юбку. Она видела, как он упивается своей властью, как он только что приручил целый город, даже не видя его в лицо. — Вы опасный человек, Аластор, — сказала она тихо. — Потому что вы даете людям оправдание их худшим порывам. Вы называете это «живительным безумием», хотя на самом деле это просто яд в красивой упаковке. — О, но яд в малых дозах — это лекарство, — он подошел к ней, сокращая расстояние до опасного минимума. — И, судя по тому, как внимательно вы слушали каждое мое слово, мой «пациент» идет на поправку. Пойдемте, Элизабет. Нас ждет Париж. И поверьте, теперь он будет смотреть на нас совсем другими глазами. Они вышли на улицу Гренель. После вакуумной тишины студии шум Парижа обрушился на них каскадом: гудки редких «Пежо», выкрики газетчиков и звон трамваев. Аластор, не сбавляя темпа, галантно предложил ей локоть. Верджиния на мгновение помедлила — её инстинкт требовал держаться подальше, — но тут же вспомнила свой план. Она мягко, почти интимно опустила ладонь на его предплечье, прижимаясь чуть ближе, чем того требовали приличия. Прохожие видели элегантную, влюбленную пару, но их разговор был далек от романтики. — Ваша игра на публику становится всё более изощренной, Аластор, — прошептала она, не снимая с лица вежливой полуулыбки. — Признаться, я ожидала дешевых лозунгов, но этот пассаж про «шкатулки в грудной клетке»... Где вы научились так мастерски копаться в чужой грязи? Это наследственное или результат долгой практики в сточных канавах Луизианы? Аластор коротко рассмеялся, и этот звук в открытом пространстве показался Верджинии менее угрожающим, но более живым. — Практика, дорогая моя, исключительно практика, — ответил он, накрывая её ладонь своей. Его пальцы слегка сжали её руку. — Люди — существа предсказуемые. Если дать им немного пафоса и щепотку тайны, они сами принесут тебе ключи от своих дверей. — И вы всегда были таким... красноречивым? — Верджиния приподняла бровь, глядя на него снизу вверх с деланным скептицизмом. — Или в Новом Орлеане микрофоны раздавали всем, кто умеет достаточно убедительно обещать конец света? Аластор на секунду замедлил шаг. Его взгляд, обычно скользящий по толпе, на мгновение сфокусировался на ней с новым, острым интересом. — О, мой путь к микрофону был усеян куда более интересными вещами, чем обещания, — промурлыкал он. — Скажем так: я всегда любил, когда меня слушают. Но почему такой внезапный интерес к моей биографии? Неужели вы решили составить мой некролог заранее? — Мечтаю об этом с нашей первой встречи, — парировала Верджиния, аккуратно обходя лужу на мостовой. Она не отстранилась, наоборот — чуть крепче перехватила его руку. — Просто если мне суждено быть декорацией в вашем новом «радио-цирке», я бы хотела понимать, на чем держится этот купол. Вы ведь не родились с этим голосом и этим... — она неопределенно махнула свободной рукой, — ...пугающим самомнением. Кто-то ведь научил вас этим фокусам? Аластор остановился у витрины кондитерской, делая вид, что рассматривает пирожные, чтобы дать прохожим возможность полюбоваться их идиллической парой. В отражении стекла он видел её лицо — колючее, язвительное, но при этом странно сосредоточенное. — Вы ищете в монстре человека, Верджиния? — тихо спросил он, и на этот раз в его голосе не было ни капли радио-шарма. — Должен вас разочаровать: там, где у людей находятся «истоки» и «травмы», у меня — лишь очень чистое зеркало. — Зеркала не умеют так ненавидеть скуку, — она поправила ему узел галстука, глядя прямо в глаза. Со стороны это выглядело как жест заботливой жены, но её голос был холодным, как сталь. — Вы — не зеркало. Вы — хищник, который очень хочет казаться легендой. Мне просто интересно, какой объем крови потребовался, чтобы эта легенда начала звучать так убедительно в эфире. Аластор замер. Её прямолинейная жестокость в сочетании с этой вынужденной близостью явно пришлась ему по вкусу. Он склонил голову, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Вы сегодня на редкость проницательны, Элизабет, — прохрипел он. — Кровь — плохой краситель для голоса, она слишком густая. А вот страх... страх придает речи отличную чистоту. Если вы будете так же внимательны и дальше, возможно, я даже позволю вам заглянуть в мою «шкатулку с двойным дном». Но будьте осторожны: там можно найти не только ответы, но и собственные пальцы. — Я рискну, — Верджиния снова улыбнулась своей самой лучезарной и лживой улыбкой, заметив, как пара пожилых парижанок умиленно на них смотрит. — В конце концов, терять мне нечего. Она снова потянула его за собой по тротуару. Аластор шел рядом, и Верджиния чувствовала, что его настороженность сменилась азартом. Она дала ему то, что он любил больше всего — интеллектуальный вызов, приправленный ядом. Он начал верить, что она втягивается в его игру, не подозревая, что она просто начала изучать архитектуру своей клетки, чтобы найти в ней слабое звено. — Знаете, что меня действительно занимает? — спросила она, когда они свернули на более тихую улицу, где пахло свежим хлебом и влажной листвой. — Весь внимание, — отозвался Аластор, и по его тону было слышно: он действительно ждет. Редкий момент, когда он не играл, а слушал. — Почему Париж. Не Лондон. Не Берлин. Не Марсель, в конце концов. Париж — город, который пережил революции, империи, осады и коммуну. Он видел всё. Его трудно удивить. Его почти невозможно напугать. И вы выбрали именно его. Почему? Аластор замедлил шаг. Солнце скользнуло по его лицу, и на мгновение он перестал быть хищником, радио-демоном, человеком с тысячью масок. Он стал просто мужчиной, который обдумывает вопрос, на который у него нет готового ответа. — Потому что Париж — единственный город, который понимает, что красота и разложение идут рука об руку, — сказал он наконец. — Лондон притворяется добродетельным. Берлин играет в силу. А Париж... Париж знает, что он прекрасен именно потому, что гниет изнутри. Как старая роза, которая пахнет сильнее всего перед тем, как осыпаться. Я хочу быть тем, кто вдохнет этот запах последним. Или первым — с какой стороны посмотреть. Верджиния остановилась. Они стояли на маленьком мосту через Сену — не том, что рисуют на открытках, а скромном, пешеходном, с облупившейся краской на перилах и видом на баржи, груженные углем. Вода внизу была серой, маслянистой, но в ней отражалось небо — бледно-голубое, с рваными облаками. — Вы говорите о Париже так, как другие говорят о любовницах, — заметила она, опираясь на перила. — С нежностью. С предвкушением. С готовностью смотреть, как она умирает, лишь бы быть рядом в этот момент. Аластор встал рядом, почти касаясь её плечом. От него пахло табаком, коньяком и чем-то ещё — чем-то, что она не могла назвать, но что всегда ассоциировалось у неё с опасностью. — А вы ревнуете, Верджиния? — К городу? Вряд ли. У меня с Парижем пока нет общих интересов. Разве что мы оба оказались в вашей коллекции. — Париж — не в коллекции. Париж — это сцена. А вы... — он повернулся к ней, и его глаза в солнечном свете оказались не багровыми, а тёмно-карими, почти тёплыми, — вы — единственный зритель, чьё мнение имеет значение. Остальные — массовка. Она посмотрела на него. На его лицо, которое в этот момент казалось почти человеческим. На его руки, которые держали микрофон так же уверенно, как держали нож. На его губы, которые только что вещали на весь Париж о шкатулках с двойным дном и о танцах с демонами. — Вы когда-нибудь устаете? — спросила она тихо. — Быть... всем этим. Голосом. Легендой. Хищником. Человеком, который никогда не ошибается, потому что не позволяет себе ошибаться. Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — он не ответит. Просто улыбнется своей фирменной улыбкой, переведет всё в шутку, и момент пройдет. — Иногда, — сказал он, и его голос был тихим, почти лишенным той радийной глубины, которую она привыкла слышать. — Иногда я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Не потому, что изменился. А потому, что никогда не знал, кто там, под масками. Может, и нет никого. Может, я — просто набор голосов, которые научились звучать убедительно. Она смотрела на него, и что-то в её груди — что-то, что она считала давно умершим, — дрогнуло. Не сочувствие. Нет. Сочувствие к Аластору было бы самоубийством. Скорее... узнавание. Она тоже не знала, кто она под масками. Она тоже иногда смотрела в зеркало и видела незнакомку. — Если вы — набор голосов, — сказала она, отворачиваясь к воде, — то я — набор побегов. Из монастыря. Из Нового Орлеана. Из тюрьмы. Из вашего дома, как только представится случай. Мы с вами — два пустых места, которые притворяются людьми. Может, поэтому вы меня и выбрали. Увидели родственную пустоту. Аластор ничего не ответил. Он стоял рядом, глядя на воду, и впервые за всё время их знакомства его молчание не было угрожающим или выжидающим. Оно было просто... молчанием. Двух людей на мосту, которые случайно сказали друг другу правду и теперь не знали, что с ней делать. Тишину разорвал автомобильный гудок — резкий, требовательный. Аластор моргнул, и маска вернулась на место — быстро, как захлопнувшаяся дверь. — Пойдемте, — сказал он, и его голос снова стал тем самым — бархатистым, уверенным, радио-голосом. — Я обещал вам отвратительный кофе и лучшие круассаны в Париже. Хозяйка, вероятно, уже плюнула в мою чашку за опоздание. Это её способ выражать любовь. Верджиния оттолкнулась от перил и пошла за ним. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как запах дождя перед грозой. Она получила то, за чем шла — крошечную трещину в его броне. Признание, что под масками — пустота. Или не пустота. Или он сам не знает. Она не была уверена, что это оружие. Но это было... что-то.

***

Они подошли к неприметной двери между булочной и мастерской сапожника. Вывески не было — только медная табличка с выгравированной чашкой. Аластор толкнул дверь, и они вошли в крошечное кафе — четыре столика, барная стойка, запах кофе, табака и чего-то сладкого, выпекающегося в глубине. За стойкой стояла женщина лет шестидесяти, с седым пучком на затылке и лицом, которое говорило: «Я видела всё, и мне не понравилось». Увидев Аластора, она не улыбнулась. Вместо этого она демонстративно взяла чистую чашку, протерла её полотенцем и только потом налила кофе. — Вы опоздали, — сказала она по-французски, но с акцентом — не парижским, южным, тягучим. — Круассаны остыли. Придется есть холодными. Это ваша вина. — Мадам Бертран, — Аластор широко улыбнулся, — вы единственная женщина в Париже, которая относится ко мне без должного почтения. Я вас обожаю. — Я вас терплю, — поправила она, ставя перед ним чашку. — И то только потому, что вы платите и оставляете чаевые и не задаете глупых вопросов о происхождении моих ингредиентов. Она перевела взгляд на Верджинию. Осмотрела её с головы до ног — быстро, цепко, как оценщик в ломбарде. — А это кто? Очередная жертва вашего обаяния? — Моя жена, — ответил Аластор, усаживаясь за угловой столик. — Элизабет. Она пьет кофе черным, без сахара, и у неё острый язык. Думаю, вы поладите. Мадам Бертран хмыкнула и налила вторую чашку. — Черный, без сахара. Хоть что-то в этом браке имеет вкус. — Она поставила чашку перед Верджинией. — Пейте. И не слушайте его. Он говорит красиво, но правды в его словах — как молока в этом кофе. То есть ни капли. Верджиния взяла чашку и сделала глоток. Кофе был отвратительным. Горьким, пережженным, с привкусом металла. Она сдержалась и не поморщилась. — Вы были правы, — сказала она Аластору. — Кофе ужасный. — А круассаны? Мадам Бертран молча поставила на стол тарелку с выпечкой. Круассаны были холодными, но пахли так, что у Верджинии закружилась голова. Она взяла один, отломила кусочек, положила в рот. И закрыла глаза. Маслянистое, слоеное, с хрустящей корочкой и нежной серединой — это было лучшее, что она ела за последние месяцы. Возможно, за всю жизнь. — Ну? — спросил Аластор, наблюдая за ней. — Я вас ненавижу, — сказала она с набитым ртом. — За то, что привели меня сюда. Теперь я буду мечтать об этих круассанах. И знать, что они существуют в мире, из которого я не могу сбежать. — Вот именно, — он улыбнулся, отпивая свой кофе. — Это и есть мой метод. Не цепи. Не стены. А круассаны, от которых невозможно отказаться. Париж полон таких ловушек. Маленьких радостей, которые привязывают крепче любых клятв. Верджиния взяла второй круассан. Она знала, что он прав. И ненавидела его за это еще больше. — Знаете, что самое отвратительное в вашем методе? — спросила она, отламывая хрустящий край. — Он работает не потому, что вы гениальный манипулятор. А потому, что люди сами хотят быть обманутыми. Им проще поверить, что где-то есть идеальный голос, идеальная жизнь, идеальный круассан, чем признать, что всё это — просто набор случайностей, замешанных на чьей-то скуке. Аластор поставил чашку и посмотрел на неё с новым интересом. — А вы? Вы тоже хотите быть обманутой? — Я хочу выбраться. Это разные вещи. — Выбраться — куда? — он обвел рукой кафе, улицу за окном, город. — В Париж? В Лондон? Обратно в Новый Орлеан, где вас ждет смерть? Вы, Верджиния, бежите не от меня. Вы бежите от себя. От той женщины, которой стали рядом со мной. От женщины, которая слушает мой эфир и не выключает приемник. От женщины, которая ест третий круассан и не уходит. Она замерла с круассаном у рта. — Это манипуляция, — сказала она, кладя выпечку обратно на тарелку. — Вы говорите это, чтобы я осталась, чтобы доказать, что вы неправы. — И? Докажете? Верджиния посмотрела на него. — Вы специально привели меня сюда, — сказала она медленно. — Не потому, что здесь лучшие круассаны. А потому, что здесь вы — не Аластор Сен-Клер. Здесь вы просто посетитель, который платит чаевые. Вы хотели, чтобы я увидела вас... таким. Он не ответил. Но что-то в его молчании было громче слов. — Зачем? — спросила она. — Зачем вам нужно, чтобы я видела вас... обычным? Аластор взял свою чашку, сделал глоток, поморщился — то ли от вкуса, то ли от вопроса. — Потому что вы — единственная, кто не верит в легенду, — сказал он наконец. — Все остальные верят. Ниф верит, что я — центр вселенной. Директор радио верит, что я — его счастливый билет. Парижане начинают верить, что я — голос, который понимает их лучше, чем они сами. А вы — вы смотрите на меня и видите... что? — Пустоту, — ответила она честно. — Маски. Голоса. Я не знаю, кто вы на самом деле. И вы сами не знаете. — Именно. — Он поставил чашку. — И вы — единственная, кто смотрит на эту пустоту и не отворачивается. Не из жалости. Не из страха. А из... любопытства? Или из желания найти там что-то, что можно использовать против меня? — И то, и другое, — признала она. — Я не святая, Аластор. Я ищу ваши слабости. Я хочу понять, где вы настоящий, чтобы знать, куда бить. Он улыбнулся — не хищно, а почти грустно. — Вот за это я вас и... — он запнулся. — ...и держу при себе. За честность. Даже когда она направлена против меня. Особенно когда она направлена против меня. В этот момент дверь кафе распахнулась, и внутрь влетел запыхавшийся мальчишка лет двенадцати — в кепке, сдвинутой набок, и с пачкой газет под мышкой. — Месье Сен-Клер! — выпалил он, подбегая к столу. — Вам просили передать. Срочно. Он сунул Аластору сложенный листок бумаги и тут же исчез, не дожидаясь ответа — видимо, получил указание не задерживаться. Аластор развернул записку. Пробежал глазами. Его лицо не изменилось — ни один мускул не дрогнул, — но Верджиния физически почувствовала, как воздух вокруг него стал плотнее. Как перед грозой. — Что там? — спросила она. Он аккуратно сложил записку и убрал во внутренний карман пиджака. — Ничего, что должно вас беспокоить. Мелкие дела. — Аластор. Я видела ваше лицо, когда вы читали. Это не «мелкие дела». Он посмотрел на неё. Долго. Оценивающе. Как будто решал — сказать или нет. — Кто-то задает вопросы, — сказал он наконец. — В Новом Орлеане. О женщине, которая исчезла из тюрьмы примерно в то же время, когда я покинул город. Описание... похоже на вас.