Опасный партнер: Альтернативный исход

Верджиния мерила шагами свою комнату. От окна к двери — семь шагов. От двери к окну — семь шагов. Она знала это точно, потому что за последние три часа прошла этот маршрут раз сто, не меньше. Паркет под ногами уже, кажется, начал проминаться, а Ниф снизу дважды стучала шваброй в потолок — их безмолвный код, означавший: «Мадам, вы меня раздражаете даже на расстоянии». Она не могла сидеть. Не могла читать. Не могла даже злиться — злость требовала четкой цели, а у неё цели не было. Была только неопределенность, липкая и удушливая, как парижская сырость. «Кто-то задает вопросы. В Новом Орлеане. Описание похоже на меня.» Она прокручивала эти слова в голове снова и снова, как заезженную пластинку. «Кто? Миллер?» Она остановилась у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. В саду сгущались сумерки. Где-то там, за оградой, шумел Париж — живой, огромный, равнодушный. А где-то еще дальше, за океаном, лежал Новый Орлеан — город, который она покинула, но который, похоже, не собирался отпускать её. «Если это Миллер — а это почти наверняка он, — с чего он начнёт?» Она снова зашагала. Семь шагов туда. Семь обратно. «Миллер — профессионал, он не поверит в случайность. Он начнёт искать связь между мной и человеком, который покинул Новый Орлеан примерно в то же время. А это — Аластор.» Она замерла. «Если Миллер начал с Нового Орлеана и пошёл по следу — порт, пассажирские списки, списки пароходов, отплывающих в Европу, — он мог узнать, кто покинул город примерно в те же дни. Он мог опросить персонал порта. Кассиров. Стюардов. Пассажиров первого класса. Кто-то мог запомнить «милую пару из Луизианы». Кто-то мог запомнить, как Аластор говорил о радио. Кто-то мог запомнить меня.» Верджиния медленно опустилась на край кровати. «Если он уже в Париже — что тогда? Он придёт сюда? Или будет ждать? Наблюдать? Собирать доказательства? Миллер не из тех, кто действует импульсивно. Он методичен. Он подготовится. Он соберёт улики, получит ордер, возможно, свяжется с французской полицией. А потом…» Она не закончила мысль. Потому что в этот момент внизу хлопнула входная дверь. Верджиния вскочила с кровати быстрее, чем успела подумать. Ноги сами понесли её к лестнице — она не шла, а почти бежала, путаясь в юбке и хватаясь за перила, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли смешались в кашу. Аластор обернулся на звук её шагов. Его лицо было уставшим, но не мрачным — скорее, удивленным. Он явно не ожидал, что его встретят. Тем более — так. — Верджиния, — произнес он, и в его голосе слышался смех, — вы встречаете меня. Я польщен. Если бы я знал, что расследование в Новом Орлеане вызывает у вас такую бурную реакцию, я бы начал расследовать что-нибудь еще в первый же день нашего знакомства. Например, кто украл печенье из монастырской пекарни. Вы бы, наверное, меня на руках носили. — Перестаньте паясничать! — она топнула ногой, и звук босой пятки по мрамору вышел совсем не грозным, а каким-то... домашним. — Я серьезно! Я весь вечер не находила себе места! Кто это? Что ему нужно? — Ему, — он сделал шаг к ней, — нужна женщина, которая исчезла из тюрьмы Нового Орлеана две недели назад. Высокая, темноволосая, с темными глазами и скверным характером. Описание подходит примерно к двум сотням женщин в одной только Луизиане. Но наш «искатель» — человек дотошный. Он сузил круг до пяти. И одна из этих пяти — вы. У Верджинии похолодели руки. — Кто он? — Бывший охранник тюрьмы. Уволен через неделю после вашего исчезновения. Зол на весь мир, ищет способ поправить финансовое положение. Видимо, решил, что найти беглую преступницу и получить вознаграждение — хороший способ. — Вознаграждение? За меня назначена награда? — Была. Небольшая. Губернатор не любит, когда из его тюрем сбегают заключенные. Но после моего... вмешательства награду отменили. Бумаги подчистили. Официально вы умерли в камере от лихорадки и были похоронены в общей могиле. Охранник либо не знает об этом, либо не верит. Она сглотнула. — И что теперь? Вы... вы убили его? Аластор посмотрел на неё долгим взглядом. Потом уголки его губ дрогнули, и он рассмеялся — негромко, но искренне, как смеются над удачной шуткой, которую наконец-то поняли все присутствующие. — Убил? О, Верджиния, вы переоцениваете мою работоспособность. Новый Орлеан — это не соседний квартал. Туда плыть неделю если вы забыли. Вы предлагаете мне сесть на пароход, пересечь Атлантику, найти этого жалкого охранника, придушить его, снова сесть на пароход и вернуться обратно? И всё это — пропуская собственные эфиры? Бросив радио на директора, который до сих пор не выучил мою фамилию? Нет, дорогая. Я, конечно, питаю к вам глубочайшую... симпатию, но даже моя симпатия не греет воду в Атлантике. Он стянул пальто и повесил его на крюк с тем особым, небрежным изяществом, которое всегда выводило её из себя. — Я просто послал телеграмму. С приложением некоторой суммы, которая сделает этого охранника значительно богаче, чем он был когда-либо за всю свою жалкую жизнь. И знаете, что? Деньги творят чудеса. Особенно когда их сопровождают парой абзацев, написанных моим лучшим слогом. Он поправил манжеты и посмотрел на неё с той самой улыбкой, которая означала: хорошие новости ещё не закончились. — И, кстати, раз уж вы так волновались... Я навёл справки. Ваш старый знакомый, инспектор Миллер — помните такого? Высокий, сутулый, с лицом человека, который жуёт лимон даже во сне? — он отстранён от дела. Верджиния замерла. — Что? — От-стра-нён, — повторил Аластор по слогам, наслаждаясь эффектом. — Знаете, как это бывает: заключённая сбегает из тюрьмы, а инспектор, который вёл её дело, вдруг оказывается не таким уж компетентным. Он сделал паузу, явно наслаждаясь её нетерпением. — Ну?! — не выдержала она. — Он всё ещё работает в полиции, — продолжил Аластор, стягивая мокрые перчатки, — но его понизили. Теперь он разбирает дела о краже кур и подделке лотерейных билетов. Ему не до нас, Верджиния. У него теперь новая миссия — найти, кто стащил петуха у старой миссис Дюбуа. Это, знаете ли, тоже важное расследование. Она выдохнула. Сама не заметила, как задержала дыхание. — Значит... всё? Проблема решена? — На сегодня — да. На завтра — посмотрим. На послезавтра — я бы не зарекался. С вами, Верджиния, проблемы имеют свойство размножаться, как кролики. Не успеваешь решить одну — глядишь, а их уже три, и все требуют моего внимания. Я начинаю подозревать, что вы — не женщина, а ходячий генератор неприятностей. Она скрестила руки на груди, всё ещё стоя босиком на холодном мраморе холла и совершенно не замечая этого. — Я не просила вас решать мои проблемы. — О, разумеется, нет. Вы бы предпочли решать их сами. Например, сидеть в тюрьме и ждать смерти. Блестящий план. Жаль, что я его испортил своей несвоевременной помощью. Буду знать в следующий раз. Увижу, как вас ведут на казнь, — пройду мимо, вежливо приподниму шляпу и скажу: «Прошу прощения, мадам, не смею вмешиваться в ваши личные дела». Она фыркнула. — Вы невыносимы. — Вы это уже говорили. Сегодня. Дважды. Кажется, у вас заканчиваются оригинальные оскорбления. Может, мне подарить вам словарь? Там есть прекрасные слова: «несносный», «нестерпимый», «отвратительный». Можете чередовать. Разнообразие — ключ к счастливому браку. — У нас не брак. У нас фикция. — Фикция, в которой вы встречаете меня босиком в коридоре, с глазами, полными тревоги, и допрашиваете, как заправская жена, чей муж задержался на службе. Очень убедительная фикция. Если бы я не знал правды, я бы решил, что вы действительно волновались. Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже шагнул к ней и, прежде чем она успела отшатнуться, подхватил её на руки. — Что вы делаете?! — Вы босиком. Пол холодный. Я, как заботливый фиктивный муж, не могу допустить, чтобы моя фиктивная жена простудилась и умерла от фиктивного воспаления легких. Это испортило бы мою репутацию. Что скажут соседи? «Сен-Клер уморил жену». Нет, это решительно невозможно. Он понес её вверх по лестнице. Верджиния вцепилась в его плечи — не от страха упасть, а от неожиданности. И, возможно, от чего-то еще, в чем она не собиралась признаваться даже себе. — Я могу идти сама. — Можете. Но не идете. Заметили? Вы даже не пытаетесь вырваться. Это прогресс. Еще пара недель — и вы начнете сами проситься на руки. А через месяц — будете встречать меня с тапочками и трубкой. Я уже вижу эту идиллическую картину. Вы, в кружевном переднике, с улыбкой. Нет, улыбка — это слишком. Хотя бы без ножа в руке. — Мечтайте. — Мечтаю. Каждую ночь. Иногда в этих мечтах вы всё-таки меня убиваете, но делаете это так элегантно, что я почти не возражаю. Он донес её до двери спальни, аккуратно поставил на ноги и отступил на шаг. — Вот. Вы в безопасности. Пол теплый, кровать рядом, угроза миновала. Можете продолжать дуться на меня в комфортных условиях. Верджиния поправила сбившееся платье и посмотрела на него с выражением, которое должно было быть уничтожающим, но получилось скорее задумчивым. — Знаете, Аластор, если бы рыцарство измерялось в деньгах, вы были бы банкротом. Но поскольку оно измеряется в умении нести женщину по лестнице, одновременно читая ей лекцию о её же недостатках, — вы, пожалуй, самый состоятельный человек в Париже. Поздравляю. Можете добавить это в свою коллекцию достижений. Между «спас беглянку из тюрьмы» и «заставил мадам Бертран почти улыбнуться». Он прижал руку к сердцу. — Я тронут. Почти до слез. Если бы я умел плакать, я бы сейчас пустил скупую мужскую слезу. Но, увы, эта функция во мне атрофировалась примерно в том же возрасте, когда я понял, что улыбка дает больше власти, чем слезы. Так что примите мой словесный эквивалент: я польщен. Ваша колкость — лучший комплимент, который я получал за сегодня. А я, напомню, сегодня вел радиоэфир и получил десяток восторженных записок от слушательниц. Ни одна из них не сравнится с вашим «вы были бы банкротом». — Это потому, что они вас не знают. А я знаю. И могу с уверенностью сказать: вы — самое раздражающее, невыносимое, противоречивое существо, которое я когда-либо встречала. Аластор рассмеялся — негромко, но этот звук заполнил пространство между ними. — Самое раздражающее и невыносимое? — Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди и не сводя с неё взгляда. — О, дорогая, вы только что описали мой идеальный портрет. Я бы оскорбился, если бы вы назвали меня «милым» или, упаси боже, «понятным». Но раз уж мы закончили с обменом любезностями и инвентаризацией моих душевных качеств... Он сделал паузу, и его тон стал чуть более деловым, хотя ироничная полуулыбка всё ещё блуждала на губах. — Как продвигается просвещение нашей маленькой Ниф? Надеюсь, вы не забыли, что обещали обучить её изысканным оборотам французского языка? Мне бы очень хотелось, чтобы она могла выражать свою одержимость чистотой на языке Вольтера и Дидро. Это добавило бы нашему дому особого шарма. Верджиния замерла, её рука, поправлявшая воротник платья, дрогнула. Она отвела взгляд, внезапно почувствовав, как колючая тревога, которую она так старательно прятала за сарказмом, снова сдавливает горло. — Нет, — тихо ответила она, и её голос утратил всю недавнюю остроту. — Никаких уроков сегодня не было. Аластор приподнял бровь, его поза осталась непринужденной, но взгляд стал более внимательным. — Вот как? Наша прилежная учительница взяла отгул? Неужели спряжение глаголов первого типа показалось вам слишком утомительным занятием? — Мне было не до глаголов, Аластор, — она резко повернулась к нему, и в её глазах мелькнула тень того самого страха, который она пыталась скрыть за дерзкими речами. — Каждый раз, когда на улице останавливалась машина, мне казалось, что это за мной. Каждый раз, когда я слышала шаги на лестнице, моё сердце замирало. Она обхватила себя руками за плечи, словно в комнате внезапно похолодало. — Я провела этот день не за книгами, а у окна, кутаясь в занавеску. Я была занята тем, что представляла, как дверь слетает с петель, и люди в форме везут меня обратно в ту сырую дыру, из которой вы меня вытащили. Какое уж тут французское произношение, когда в голове только звук закрывающегося замка? Аластор выслушал её, не перебивая. Его улыбка на мгновение стала менее хищной, почти застывшей. — О, Верджиния, — протянул он, и в его голосе проскользнула интонация искусственного сочувствия, за которым, как всегда, пряталась насмешка. — Какая экспрессия! Какое трагическое либретто! Если бы я знал, что ваше воображение способно на такие леденящие душу сценарии, я бы непременно нанял вас штатным автором для моих ночных эфиров. «Стук в дверь или Тень за занавеской» — это был бы безоговорочный хит! Он оттолкнулся от косяка и сделал полшага к ней, вторгаясь в её личное пространство. — Но скажите мне, дорогая, — он понизил голос до вкрадчивого баритона, — вы уже приручили своих демонов на сегодня? Или мне, как вашему самоотверженному спасителю и — не побоюсь этого слова — законному по бумагам мужу, придется остаться здесь на ночь? Исключительно ради вашего душевного спокойствия, разумеется. Боюсь, если вы продолжите так отчаянно дрожать, к утру вы протрете дыру в моих дорогих простынях, а это... — он приложил руку к груди, — ...это ранит меня в самое сердце. Верджиния вскинула голову, и в её взгляде, вопреки страху, вспыхнуло привычное раздражение. — Ваше «самоотверженное присутствие» в моей спальне — это как раз то, что окончательно лишит меня рассудка, Аластор, — отрезала она, чуть отступая назад. — Уверяю вас, страх перед жандармами — ничто по сравнению с перспективой слушать ваши лекции о французской грамматике и собственном величии до самого рассвета. — Какая досада! А я уже начал придумывать, как эффектно я буду отражать штурм вашей спальни, вооружившись лишь тростью и сарказмом, — Аластор отвесил легкий, почти издевательский поклон. — Что ж, раз вы предпочитаете компанию своих кошмаров моей... я не вправе настаивать. Но помните: если дверь всё-таки слетит с петель, постарайтесь кричать в нужной тональности. Я очень чувствителен к фальши. Он взялся за ручку двери, собираясь выйти, но на секунду задержался, бросив на неё последний, неожиданно серьезный взгляд. — Спите, Верджиния. В этом доме единственная опасность для вас — это я. А я сегодня... сыт по горло вашим упрямством. — Сомнительное утешение, — пробормотала она, чувствуя, как напряжение в плечах наконец начинает отпускать. — Доброй ночи, Аластор. — О, она будет доброй, дорогая! — Его улыбка снова сверкнула белизной в полумраке коридора. — У меня в планах стакан виски и пара отличных пластинок. Доброй ночи... бесенок. Дверь закрылась. Верджиния осталась стоять посреди комнаты, глядя на тёмное дерево двери, за которой только что исчез Аластор. Тишина, наступившая после его ухода, была почти оглушительной — только дождь за окном да отдаленный скрип половиц где-то в глубине дома. Она медленно, словно во сне, подошла к кровати и рухнула на неё спиной, раскинув руки. Потолок над ней был белым и скучным — идеальный холст для мыслей, которые роились в голове, не желая выстраиваться в стройную картину. «Итак. Подведем итоги этого бесконечного дня.» Она загнула палец. «Пункт первый: он сказал, что я — его загадка. Что ему нравится, когда я на него смотрю. Что он не хочет знать ответ. Это звучит как признание. Не в любви — боже упаси, Аластор не способен на такие банальности. Но в... интересе? В привязанности? В том, что я для него — не просто пешка.» Второй палец. «Пункт второй: Он боится тишины. Он сам сказал: «Я устаю от тишины. Когда микрофон выключен, я не знаю, кто я». Значит, его голос, его радио, его бесконечные монологи — это не только оружие. Это убежище. Он прячется за словами, потому что без них остается пустота.» Она загнула третий палец. «Пункт третий: он назвал меня...» Она села на кровати. Нахмурилась. Перебрала в памяти последние минуты разговора. «Он назвал меня «бесенок». — Бесенок, — произнесла она вслух, пробуя слово на вкус, как пробуют сомнительное вино — не зная ещё, выплюнуть его или сделать ещё глоток. — Он назвал меня бесенком. В голове всплыли обрывки дешёвых романов, которые ей показала Эвелин. всегда был Он — мрачный, загадочный, с тёмным прошлым и ещё более тёмными глазами. И всегда была Она — дерзкая, невинная, но с характером. И Он никогда не называл её по имени. Только «мой мышонок», «моя птичка», «моя маленькая буря». Она передернула плечами. По коже побежали мурашки — те самые, которые бывают, когда читаешь особенно нелепую сцену и думаешь: «Боже, кто это пишет?» — Нет, — сказала она вслух, уставившись на своё отражение в тёмном окне. — Только не это. Только не «мой бесенок». Я отказываюсь быть частью этого... этого бульварного чтива. У меня и так жизнь — как дешёвый дамский роман. Фальшивый брак, таинственный незнакомец с опасным прошлым, побег из тюрьмы, интриги, похищения... Не хватает только сцены, где он срывает с меня платье, а я делаю вид, что сопротивляюсь, хотя на самом деле... Она осеклась. Щёки вспыхнули. — О нет. Нет-нет-нет. Она вскочила с кровати и заходила по комнате. Паркет скрипнул под босыми ногами, и она вспомнила, как он нёс её по лестнице. Как его руки держали её крепко, но не больно. — Он назвал меня бесенком, — повторила она, на этот раз с ужасом. — Это же... это же классический приём! Сначала он называет тебя «маленькая ведьма», а в следующей главе ты уже прижимаешься к его груди и шепчешь: «Я не могу без тебя жить, Дэмиан». Или как там его звали в том романе с пиратами? Себастьян? Адриан? Конечно, Адриан, у них всегда имена как у падших ангелов. Аластор — ещё хуже. Звучит так, будто его мать перечитала готических романов и решила назвать сына в честь демона. Она остановилась и прижала ладони к горящим щекам. «Это конец. Это полный и окончательный конец. Я превращаюсь в героиню дарк-романса. Медленно, но верно. Сначала мурашки. Потом я начну кусать губу, когда он входит в комнату. Потом — поправлять волосы. Потом — думать о нём перед сном. О, нет, я уже думаю о нём перед сном. Это прогрессирует. Нужно срочно что-то делать.» И в этот самый момент — как будто сама вселенная решила добить её окончательно — за стеной раздался чих. — Апчхи! Верджиния подпрыгнула на месте, как перепуганная кошка, и с размаху рухнула на кровать, натягивая одеяло до самого подбородка. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала вверх по лестнице, а не просидела в спальне последние полчаса. «Он чихнул. Он. Чихнул. За стеной. В тот самый момент, когда я думала о нём. Это что — телепатия? Он что, услышал мои мысли? Быть такого не может. Это просто совпадение. Обычное совпадение. Люди чихают постоянно. Особенно когда ходят под дождём без шляпы. Вот. Всему есть рациональное объяснение.» Она закрыла лицо руками и издала звук — что-то среднее между стоном, смехом и проклятием в адрес мироздания. «Тьфу. Пропади всё пропадом.»

***

Утро началось не с пения парижских птиц, а с ощущения, что в горле кто-то развёл костёр, а голову набили мокрой ватой. Верджиния попыталась разлепить веки, но солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, ударил по глазам, как раскалённый хлыст. «Прекрасно. Просто великолепно», — подумала она, с трудом сглатывая. Каждое движение отдавалось в висках глухим молотом. — «Героиня пережила тюрьму, побег и психологические атаки радио-маньяка, чтобы пасть жертвой банального сквозняка.» Верджиния заставила себя встать. Колени подкашивались, а мир вокруг предательски плыл. Посмотрев в зеркало, она увидела бледное лицо с нездоровым румянцем на щеках. — Ну уж нет, — прохрипела она своему отражению. Голос звучал так, будто она всю ночь жевала битое стекло. — Я не дам ему повода для новых шуток о «хрупкой фиктивной жене». Она щедро плеснула в лицо ледяной водой, от которой по телу прошла судорожная дрожь, несколько раз ущипнула себя за щеки, чтобы скрыть бледность, и натянула самое строгое платье, которое смогла найти. Спуститься по лестнице было сродни восхождению на Эверест, но она сделала это, вцепившись в перила так, что побелели костяшки. Аластор уже был в столовой. Он сидел в своём безупречном кресле, окутанный запахом свежего кофе и утренних газет. Услышав её шаги, он даже не поднял головы, продолжая что-то помечать в блокноте. — Доброе утро, дорогая! — пропел он, и его голос, как назло, был сегодня особенно звонким и чистым. — Вы припозднились на семь минут. Я уже начал подозревать, что вы решили взять пример с тех самых ленивых дам, которые проводят утро, страдая над письмами от таинственных поклонников. Верджиния осторожно опустилась на стул, стараясь не делать резких движений. — Доброе... утро, — ответила она. Каждое слово давалось с боем. Она схватила чашку с чаем, надеясь, что горячая жидкость вернёт ей голос. Аластор наконец поднял взгляд. Его глаза за стеклами очков сузились. Он замер, склонив голову набок, как хищная птица, заметившая слабость добычи. — Верджиния, — произнёс он, и в его тоне пропала игривость. — Что это за чудесная новая нота в вашем голосе? Вы звучите так, будто решили подработать в портовом кабаке, распевая песни для пьяных матросов. — Я просто... немного не распелась, — она попыталась улыбнуться, но вместо этого получилась страдальческая гримаса. — Горло пересохло. Воздух в Париже... слишком пыльный. — Пыльный? — Аластор медленно встал и подошёл к ней. Его шаги были абсолютно бесшумными. — В моём доме идеальный порядок, Ниф об этом позаботилась. А ваше лицо... Боже мой, да вы светитесь ярче, чем вывеска «Мулен Руж». Прежде чем она успела возразить, его ладонь — прохладная и сухая — легла ей на лоб. Верджиния вздрогнула и попыталась отстраниться, но он удержал её за подбородок второй рукой, заставляя смотреть прямо на него. — Да вы горите, — констатировал он с каким-то странным, почти научным интересом. — Вот она, расплата за драматичные прогулки босиком и ночные переживания о собственной судьбе. Ваше тело оказалось куда менее склонным к авантюрам, чем ваш острый язык. — Я в порядке, — прошептала она, пытаясь высвободиться. — Это просто... стресс. Я сейчас выпью чаю и пойду... к Ниф. У нас сегодня... спряжения... — К Ниф вы пойдёте только в том случае, если решите заразить её и превратить наш дом в лазарет, — Аластор выпустил её лицо, но лишь для того, чтобы скрестить руки на груди. Его улыбка стала какой-то... раздражённо-заботливой. — Вы больны, Верджиния. Причём больны банально и неэффектно. Никакого изящества. Просто жар и красные глаза. Верджиния попыталась выпрямиться на стуле, но тело предательски клонилось в сторону. Она вцепилась в край стола, чтобы не упасть, и посмотрела на него с вызовом, на который только была способна в своём состоянии — а это, надо признать, был жалкий огонёк по сравнению с её обычным пламенем. — Я в полном порядке, — просипела она. — Просто... недостаточно завтракала. Если вы сейчас же не сядете на своё место и не перестанете гипнотизировать меня своими медицинскими познаниями, которым позавидовал бы доктор из морга, я... я... — Вы упадёте в обморок, — закончил за неё Аластор. — И это будет, пожалуй, самый скучный обморок в истории. Без драмы, без заламывания рук, без театрального падения на кушетку. Просто тихое, банальное отключение сознания от перегрева. Как старый паровоз. — Я не отключаюсь. Я собираюсь... — она закашлялась, и кашель разодрал горло раскалёнными иглами. — ...собраться. — Вы собираетесь заработать воспаление лёгких, если уже не заработали, — он отвернулся, но не сел на место, а подошёл к серванту и достал что-то из ящика. — Аластор, магнетический и загадочный, прерывает свой утренний кофе ради капризной особы с температурой. Это войдёт в учебники. Глава седьмая: «Как испортить себе день, будучи святым». Верджиния хотела огрызнуться, но в горле пересохло окончательно. Она молча смотрела, как он направился к ней, держа в руках маленький пузырёк и ложечку. — Откройте рот, — скомандовал он, останавливаясь рядом. — Что это? — подозрительно спросила она. — Мышьяк. Нет, дорогая, это микстура от кашля. У меня есть все яды на любой вкус, но сегодня я выбрал лекарство. Потому что я предсказуемый и скучный. Открывайте рот, я сказал. Верджиния сжала губы, глядя на него исподлобья. Аластор вздохнул с такой выразительностью, словно его призвали спасать мир в десятый раз за утро. — Хорошо. Тогда сделаем это как с капризными детьми. Знаете, есть два способа: силовой и хитрый. Первый: я зажимаю ваш нос, вы открываете рот, чтобы вздохнуть, и в этот момент я выливаю туда лекарство. Это быстро, но унизительно. Второй: вы слушаетесь, как разумная женщина, и мы делаем вид, что это был ваш выбор. — Третий способ: вы оставляете меня в покое и даёте умереть с достоинством, — прохрипела она. — У вас нет достоинства, когда у вас сопли и температура. Оно куда-то улетучивается вместе с румянцем. Будьте уже послушной фиктивной женой хотя бы в одном — в приёме лекарств. Она закашлялась снова, и в этот раз кашель был таким сильным, что перехватило дыхание. Аластор, не спрашивая больше разрешения, поднёс ложечку к её губам, и Верджиния, не имея сил спорить, проглотила горькую жидкость. — Омерзительно, — просипела она, морщась. — Вы специально выбрали самое отвратительное лекарство в Париже? Чтобы насладиться моими страданиями? — Разумеется, — Аластор с удовлетворением завинтил пузырек и спрятал его в карман жилета. — У меня есть целая коллекция. На вкус дохлой крысы, подгорелого масла и подошвы сапога. Это — из серии «дохлая крыса с нотками полыни». Очень редкий экземпляр. Берегу для особых случаев. — Вы чудовище. — Вы льстите мне. Верджиния отвернулась, чтобы не видеть его самодовольной физиономии, но это движение вызвало новый приступ головокружения. Она схватилась за край стола, и мир вокруг совершил немыслимый кульбит. — Ах, вот это уже интереснее, — услышала она его голос сквозь вату в ушах. — Вы бледнеете с такой скоростью, что я начинаю опасаться, не слились ли вы с обоями. Ниф будет в отчаянии. Она так старательно отмывала этот дом. А теперь ей придется оттирать вас от стен. — Заткнитесь, — выдохнула она, но вышло так тихо, что он, скорее всего, просто не расслышал. — Что вы сказали? — Аластор наклонился ближе, приставив ладонь к уху. — «Продолжайте»? «Обожаю ваше остроумие»? «Аластор, вы само совершенство»? Простите, мои уши забиты вашими микробами, я могу разобрать не всё. — Я сказала... — Верджиния судорожно вздохнула, — ...что вы... Она замолчала, потому что в голове вдруг зашумело сильнее, а потолок совершил еще один грациозный пируэт. — Что я — прекрасный, заботливый муж, который тратит своё драгоценное время на капризную особу, не способную даже оскорбить его как следует? — закончил за неё Аластор. — О, да вы просто романтик в душе. Я знал. Чувствовал с первого дня. Верджиния просто встала — рывком, неловко, цепляясь за край стола, который ускользал из-под пальцев. Мир качнулся, и она решила, что если сейчас же не доберётся до лестницы, то рухнет прямо здесь, на глазах у этого насмешника, и он будет иметь ещё один повод для своих издёвок. — Вы куда? — услышала она его голос, но он звучал откуда-то издалека, как будто из соседней комнаты. — В комнату... — прошептала она, делая шаг. — Верджиния. Она не обернулась. Шаг. Второй. Ноги стали ватными, а воздух — слишком густым, как кисель. Она почти добралась до лестницы, когда поняла, что больше не чувствует пола. Только пустоту под собой и странное, отстранённое удивление: «Вот оно как... падать... оказывается... медленно...» Она не успела испугаться. Не успела даже подумать, что сейчас ударится головой о мраморные ступени. Потому что в следующее мгновение мир резко остановился. Чьи-то руки подхватили её под спину и под колени ровно за секунду до того, как её тело коснулось пола. Где-то рядом выругались — коротко, зло, с той интонацией, которую она никогда раньше от него не слышала. — ...дьявол, — это было единственное слово, которое она разобрала, проваливаясь в темноту.