Опасный партнер: Альтернативный исход

Верджиния возвращалась в сознание медленно, неохотно, как пловец, который слишком долго пробыл под водой и уже не уверен, хочет ли всплывать. Первым вернулось обоняние — резкий, хлещущий запах нашатыря ударил в ноздри, заставив её дернуться и закашляться. Вторым — слух: где-то рядом гудел низкий, незнакомый голос, произносивший медицинские термины с тем особым равнодушием, которое бывает только у врачей, видевших слишком много пациентов, чтобы волноваться о каждом. — ...переутомление, нервное истощение и, вероятно, легкая простуда, перешедшая в бронхит. Ничего угрожающего, но мадам необходимы покой, тёплое питьё и никаких волнений. Я пропишу микстуру от кашля и общеукрепляющее средство. И, ради бога, проследите, чтобы она не вставала с постели хотя бы три дня. Верджиния разлепила веки. Свет резанул глаза, и она зажмурилась снова. Когда она открыла их во второй раз, картинка сложилась: незнакомый пожилой мужчина с седыми усами и кожаным саквояжем сидел на стуле у её кровати. Пахло от него табаком, карболкой и чем-то ещё — наверное, старостью. В руках он держал ватку, пропитанную тем самым нашатырём. — Очнулась, — констатировал врач с удовлетворением человека, который только что подтвердил собственный диагноз. — Прекрасно. Мадам, вы меня слышите? Она попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип. — Не напрягайте связки, — врач поднялся и повернулся к двери. — Месье Сен-Клер, ваша супруга пришла в себя. И тут она увидела его. Аластор стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, лицо — маска сдержанной тревоги. Идеальный покрой, идеальная поза, идеально растрёпанные волосы — словно он только что провёл по ним рукой в приступе беспокойства. За его спиной маячила Ниф — бледная, с трясущимися губами и красными глазами, сжимающая в руках передник с такой силой, будто от этого зависела жизнь. — Слава богу, — выдохнул Аластор, и его голос прозвучал так искренне, что Верджиния на секунду почти поверила.— Доктор, она поправится? Он шагнул в комнату и опустился на край её кровати — осторожно, почти благоговейно. Его пальцы тут же нашли её руку и сжали — нежно, но крепко. — Я же говорил тебе, дорогая, — произнёс он, глядя ей в глаза с такой неподдельной тревогой, что даже она сама на мгновение усомнилась в том, что это игра. — Говорил, что нужно одеваться теплее. Что эти прогулки под дождём до добра не доведут. Но ты же никогда меня не слушаешь. Вечно споришь, вечно пытаешься доказать, что ты сильнее любой простуды. А теперь посмотри, до чего ты себя довела. Он поднёс её руку к губам и поцеловал — легко, почти невесомо. Доктор одобрительно кивнул. Ниф за спиной шмыгнула носом. Верджиния смотрела на всё это с чувством сюрреализма, знакомым каждому, кто однажды просыпался в чужой жизни. Она знала этот взгляд — взгляд Аластора-актёра, который всегда появлялся, когда в доме были посторонние. Взгляд, которым он смотрел на Харкортов за ужином. Взгляд, которым он говорил о «своей драгоценной супруге». Взгляд, который не имел никакого отношения к тому, что происходило между ними, когда никто не видел. — Доктор, — Аластор повернулся к врачу, не выпуская её руки, — я готов заплатить любые деньги. Только скажите, что ей нужно. Лучшие лекарства, лучшие специалисты, сиделки — всё, что угодно. Она — всё, что у меня есть. Ниф за его спиной издала звук, похожий на сдавленное рыдание, и прижала передник к лицу. Верджиния мысленно усмехнулась: «Ниф, ты тоже играешь?» Врач, полностью покорённый образом убитого горем мужа, смягчился. — Лекарства я уже прописал, — сказал он, укладывая инструменты в саквояж. — Но главное — покой. Никаких волнений. Никаких стрессов. Мадам нуждается в тишине и заботе. И, ради бога, не позволяйте ей вставать с постели следующие три дня. Её организм истощён. Ему нужен отдых. — Я прослежу, — Аластор кивнул с такой серьёзностью, будто ему только что доверили государственную тайну. — Обещаю. Ниф, проводи доктора. И распорядись, чтобы аптекарь доставил всё необходимое в течение часа. Ниф кивнула и вышла вместе с врачом, всё еще прижимая передник к глазам. Дверь закрылась. Шаги стихли в коридоре. И тогда Аластор повернулся к ней — всё с тем же выражением заботливого мужа, но теперь в его глазах плясали те самые багровые искры, которые она так хорошо знала. — Ну что, бесенок, — произнёс он вполголоса, всё ещё удерживая её руку в своей, — как вам мой бенефис? Правдоподобно? Или я слегка переиграл с «она — всё, что у меня есть»? Мне показалось, что это слишком. Но доктор, кажется, купился. У него даже усы дрогнули. Верджиния открыла рот, собираясь ответить. У неё уже вертелось на языке что-то едкое — про «бенефис», про «бездарную игру», про то, что в следующей сцене он, вероятно, закатит глаза и упадёт в обморок сам, чтобы доказать глубину своих чувств. Слова уже складывались в колкую фразу, достойную их лучших перепалок, и она даже набрала воздуха в лёгкие, чтобы их произнести. Но Аластор — то ли заметив этот опасный блеск в её глазах, то ли просто повинуясь какому-то своему, одному ему ведомому наитию, — опередил её. Он поднёс палец к её лицу и легонько коснулся кончика носа. Жест вышел на удивление точным — не грубым, не фамильярным, а каким-то... хозяйским. Как будто он нажимал кнопку «выключить звук» на особенно шумном радиоприёмнике. — Цыц, — сказал он с той самой интонацией, с какой успокаивают расшумевшегося ребёнка. — Доктор велел беречь связки. А я, как вы знаете, свято чту врачебные предписания. По крайней мере, когда они совпадают с моими интересами. А мой интерес сейчас — чтобы вы помолчали хотя бы пять минут. Это, знаете ли, редкое удовольствие. Почти как солнечное затмение. Бывает раз в сто лет, и нужно ловить момент. Верджиния уставилась на него, округлив глаза. Её губы всё ещё хранили форму того самого едкого ответа, но палец, коснувшийся носа, словно запечатал их изнутри. — Вы смотрите на меня так, будто я только что объявил, что Луна сделана из зелёного сыра, — заметил Аластор, — Это выражение лица вам идёт гораздо больше, чем ваши попытки испепелить меня взглядом. Она дёрнула головой, освобождая нос от его пальца, но Аластор не стал сопротивляться. Он просто убрал руку, но недалеко — положил её рядом с ней практически обнимая её за плечи, но не касаясь. — Я не ребёнок, — прошипела она, и это вышло у неё совсем не злобно, потому что горло всё ещё саднило. — Я и не спорю, — Аластор усмехнулся тем краем губ, который она мысленно называла «дьявольским». — Вы — ребёнок, который случайно дорос до взрослого тела и теперь отчаянно пытается это скрыть. Разница тонкая, но она есть. Он наконец отстранился и откинулся на спинку стула, который предусмотрительно придвинул к кровати, пока врач ещё собирал саквояж. Теперь его поза утратила ту показную тревожность, которую он демонстрировал при докторе, и сделалась лениво-хищной. — И перестаньте шипеть, — добавил он почти равнодушно. — Доктор сказал — покой и никаких волнений. Ваша бронхиальная агрессия как раз попадает в обе категории. Верджиния попыталась вдохнуть побольше воздуха, чтобы выдать достойную отповедь, но тяжесть в груди превратила её протест в серию приглушенных вдохов. Она хотела сказать, что его «опека» душит её сильнее любого корсета, но веки становились невыносимо тяжелыми, словно к ресницам подвесили свинцовые пули. Жар обволакивал её, превращая комнату в зыбкое марево. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался бледный утренний свет — серый, парижский, скупой на краски. Аластор сидел совсем рядом и его присутствие ощущалось как странный гибрид угрозы и защиты. — Я вас… ненавижу… — прошептала она. Глаза закрылись сами собой, и она с усилием заставила их открыться снова. Она не хотела засыпать. Не при нём. Не сейчас, когда она была так беззащитна. — Я знаю, — мягко ответил он, и в его голосе впервые за утро не было слышно яда. — Спите, Верджиния. Мир не рухнет, если вы перестанете его контролировать на несколько часов. Она что-то пробормотала — кажется, попытку возразить, — но сознание начало медленно соскальзывать в теплый, вязкий туман. Она слышала его мерное дыхание, тиканье настольных часов из коридора далекий гул пробуждающегося Парижа за окном. Последним, что она почувствовала перед тем, как окончательно погрузиться в сон, был легкий ветерок от его движения, когда он поправил край одеяла. Верджиния уснула. Её дыхание стало ровным и глубоким, а черты лица, обычно напряженные и полные вызова, разгладились, делая её пугающе спокойной в бледном свете наступающего дня. Аластор сидел неподвижно, как изваяние, наблюдая за каждым её вдохом. В этой тишине его улыбка медленно растаяла, сменившись выражением странной, почти хирургической сосредоточенности. Он не был монстром из сказок, он был человеком, но в этом человеке жила одержимость, которая была страшнее любых когтей. Он медленно встал. С бесшумностью заправского вора он подошел к её туалетному столику, где среди флаконов с духами и пудрениц лежали маленькие серебряные ножницы для шитья. Сталь блеснула, поймав скудный утренний свет. Аластор вернулся к постели. Он склонился над Верджинией, и его тень накрыла её лицо. Одной рукой он предельно осторожно, едва касаясь, приподнял густую черную прядь. Послышался сухой, почти невесомый звук — чик. Отрезанный локон остался в его пальцах. Аластор выпрямился, рассматривая свою добычу. В его взгляде читалось удовлетворение коллекционера, заполучившего редчайший экземпляр. Он поднес волосы к губам, вдыхая едва уловимый аромат её кожи и лекарственных трав — ромашка, липа, что-то горьковато-аптечное, смешанное с тем неуловимым запахом, который был только у неё. А затем аккуратно сложил прядь и спрятал её в нагрудный карман пиджака. Прямо туда, где у обычных людей бьется сердце. — Теперь, — прошептал он, глядя на спящую женщину, которая даже не подозревала, что лишилась частицы себя, — вы принадлежите мне немного больше, чем вчера. Ноги Аластора приросли к полу, глаза — к её лицу, руки — к краю одеяла, которое он всё ещё сжимал побелевшими пальцами. В комнате было тихо — только её дыхание, влажное, горячечное, и стук его собственного сердца, который почему-то отдавался в висках. Аластор смотрел на неё. На бледную кожу, на которой выступила тонкая испарина. На приоткрытые губы — сухие, потрескавшиеся от жара. На тёмные круги под глазами — следствие бессонных ночей, которые она провела, вздрагивая от каждого шороха. Она была больна. Разбита. Беззащитна. И никогда ещё не была такой прекрасной. Он медленно, словно во сне, наклонился ниже. Его лицо оказалось в дюйме от её — жар исходил от неё волнами, обжигал кожу, заставлял кровь быстрее бежать по жилам. Он чувствовал её дыхание на своих губах — тяжёлое, неровное, но живое. — Верджиния, — прошептал он, и это имя прозвучало как молитва, как заклинание, как приговор. Она не ответила. Спала глубоко, провалившись в ту самую тьму, из которой так трудно выбраться. Аластор выпрямился, но не убрал руки. Его пальцы скользнули по её щеке — от виска до подбородка, задержались на скуле, очертили линию челюсти. Кожа была горячей, влажной от пота, и эта влага притягивала его как магнит. Он наклонился снова. На этот раз ниже. Его губы коснулись её лба — там, где билась тонкая голубая жилка. Пот был солёным, горьковатым, с привкусом лекарств и того неуловимого запаха, который был только у неё. Аластор закрыл глаза, вдыхая его, впитывая, запоминая. Он слизнул капельку, скатившуюся по её виску. Сделал это медленно, благоговейно, как священнодействие. Во рту остался вкус её болезни, её слабости, её человеческой хрупкости — и это было опьяняюще. Потому что эта слабость была доверена ему. — Я мог бы пить тебя, — выдохнул он ей в самое ухо, зная, что она не слышит. — Каплю за каплей. Глоток за глотком. Пока от тебя не останется только... этот запах. Его руки дрожали от того, что внутри поднималось что-то огромное, тёмное, жадное. То, что он держал в узде годами, рассыпалось в прах под напором этого жара, этого запаха, этой женщины. Он замер, прижавшись лбом к её плечу, и рвано выдохнул. Горьковатый вкус лекарств на её коже казался ему слаще самого дорогого вина, потому что это был вкус её уязвимости. Сейчас, когда лихорадка лишила её когтей и язвительного языка, она превратилась в открытую книгу, написанную на языке пульса и жаркого дыхания. Аластор медленно переместил губы к пульсирующей жилке на её шее. Он чувствовал каждый удар её сердца — гулкий, частый, испуганный даже во сне. Этот ритм отдавался в его собственных висках, стирая грань между его холодной рассудочностью и этим безумием, которое он привык называть интересом. — Ты думаешь, что сражаешься со мной, — прошептал он, едва касаясь губами её кожи, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её телу от его слов. — Ты думаешь, что твоя воля — это крепость. Но посмотри на себя... Ты сгораешь, и я — единственный, кто греется у этого огня. Он прикрыл глаза, и в его воображении эта комната перестала существовать. Не было Парижа, не было тюрьмы, не было их фиктивного брака. Были только этот жар и эта соль. Он чувствовал себя человеком, который нашел бесценный сосуд, наполненный живой водой, и теперь терзался между желанием вечно любоваться им и жаждой разбить его, чтобы выпить всё до последней капли. Его рука медленно скользнула под её затылок, пальцы зарылись в спутанные черные как вороное крыло волосы. Он притянул её чуть ближе, вдыхая запах её болезни, смешанный с ароматом кожи. Это было почти невыносимо — осознавать, что она принадлежит ему лишь потому, что слишком слаба, чтобы сопротивляться. — Не выздоравливай слишком быстро, Верджиния, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала такая отчаянная, болезненная нежность, что она могла бы напугать больше, чем любой гнев. — В этой слабости ты... совершенна. Ты не можешь убежать. Ты не можешь лгать. Ты просто существуешь под моими руками, и каждое твое движение — это гимн моей власти над тобой. Он снова коснулся языком ложбинки у ключицы, собирая влагу. Его одержимость не была похожа на страсть обычных мужчин — это было желание поглотить её сущность, запереть её внутри своего сознания, как он запер ту отрезанную прядь в кармане пиджака. Прядь, которая сейчас грела его грудь, напоминая о совершенном святотатстве. Аластор выпрямился, но лишь на мгновение. Его взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас был подернут дымкой чего-то темного, первобытного. Он смотрел на её разметавшиеся волосы, на приоткрытые губы, и в его груди, там, где он давно запретил себе что-либо чувствовать, что-то глухо завыло. Это было право собственности, доведенное до религиозного экстаза. Он снова склонился, на этот раз прижимаясь щекой к её горячей щеке. — Я буду твоим кошмаром, чтобы ты не видела других. Я буду твоим лекарством, чтобы ты не искала спасения. Я буду твоим воздухом, чтобы ты дышала только мной, — он замолчал, слушая её прерывистый вздох. — Спи, мой маленький бесенок. Твой дьявол сегодня очень голоден, но он будет беречь тебя... пока в тебе остается хоть капля этого жара. Он запечатлел этот сухой, почти невесомый поцелуй в самом уголке её губ — там, где ещё минуту назад застыла капля его безумия. После чего, не оглядываясь, скользнул в коридор, оставив за собой лишь ледяной сквозняк и плотно закрытую дверь.

***

Прошло несколько часов. Верджиния очнулась внезапно, словно её вытолкнули из глубокой, вязкой воды на поверхность. В комнате царила мгла, лишь в камине едва теплились багровые угли, отбрасывая на потолок дрожащие, призрачные тени. Часы на каминной полке размеренно отсчитывали время — три часа утра, час волка, когда кошмары кажутся реальностью, а реальность — дурным сном. Она попыталась пошевелиться, и простыни, пропитавшиеся потом, неприятно липнули к телу. Жар немного спал, оставив после себя сосущую пустоту в костях и жуткую, иссушающую жажду. — Воды… — прохрипела она, но голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. Верджиния подняла руку, чтобы откинуть одеяло, и замерла. На её коже, в районе ключицы и щеки, всё ещё осталось странное ощущение — не то покалывание, не то фантомный след чего-то прохладного и влажного. Ей казалось, что воздух в комнате до сих пор вибрирует от чужого присутствия. Пахло дорогим табаком и чем-то неуловимо металлическим — запахом, который она всегда связывала с Аластором. Она прикоснулась пальцами к уголку губ. Кожа там казалась наэлектризованной. Ей снился сон — тяжёлый, бредовый, полный шёпота о дьяволе, голоде и алтарях. В этом сне кто-то огромный и тёмный склонялся над ней, забирая её дыхание, смакуя её лихорадку. — Это просто бред… — прошептала она, пытаясь отогнать навязчивое чувство, что за ней наблюдали. С трудом приподнявшись на локтях, Верджиния потянулась к графину на ночном столике. Руки дрожали, стекло звякнуло о край стакана, и этот звук показался оглушительным в мёртвой тишине особняка. Она пила жадно, захлёбываясь, чувствуя, как холодная влага обжигает воспалённое горло. В этот момент дверь скрипнула — коротко, как вскрик испуганной птицы. На пороге возникла Ниф. Она выглядела крошечной на фоне высокой двери, но её присутствие мгновенно наполнило комнату лихорадочной, почти болезненной энергией. В одной руке она сжимала стопку идеально выглаженных простыней, а в другой она держала поднос с дымящейся тарелкой и какими-то склянками. Она не подошла к кровати — она подлетела к ней, её движения были резкими, ломаными. — Грязно, — пропищала она, и её глаза бегали по смятым простыням. — Слишком много пота. Слишком много болезни. Всё пахнет слабостью. Ужасно! Не дожидаясь, пока Верджиния отреагирует, Ниф швырнула поднос на ночной столик — стакан с водой опасно звякнул, — и начала буквально выдергивать одеяло из-под рук больной. Её маленькие ладошки работали с пугающей скоростью. — Дай я помогу... — попыталась выдавить Верджиния, но Ниф грубо толкнула её в плечо, заставляя откинуться на подушки. — Сидите! Вы только разведете ещё больше хаоса, — Ниф с остервенением начала перестилать белье, игнорируя то, что Верджиния дрожит от холода без одеяла. — Хозяин велел за вами смотреть. Сказал: «Ниф, проследи, чтобы она не зачахла». Как будто у меня других дел нет! В подвале крысы не сосчитаны, а я должна вытирать сопли «фиктивной жене». Она с силой встряхнула свежую наволочку прямо перед лицом Верджинии, обдав её запахом крахмала и едкого мыла. Затем, так же резко, она сунула ей в руки глубокую тарелку с бульоном. Жидкость выплеснулась на пальцы Верджинии, обжигая кожу. — Пейте. И ешьте. И глотайте эти горькие штуки, — Ниф ткнула пальцем в пузырьки с лекарством. Верджиния посмотрела на неё, пытаясь разглядеть хоть каплю сочувствия в её глазах, но видела там только раздражение. — Ты злишься на меня? — тихо спросила Верджиния. Ниф замерла, сжимая в руках грязную простыню так, будто хотела её задушить. Она медленно повернула голову. Её взгляд был пустым и острым, как осколок стекла. — Хозяин тратит на вас слишком много чернил, — прошептала она, и её голос стал неожиданно низким и хриплым. — Он заходит сюда. Он дышит этим вашим кислым воздухом. Он портит свои мысли о вас. А вы... вы просто мешок с костями. Знаете, — она наклонилась ближе, и Верджиния почувствовала холод, исходящий от этой крохи, — пятна крови отстирываются легче, чем пятна от пота и жалости. Если бы вы просто тихо перестала дышать ночью, мне пришлось бы вымыть эту комнату всего один раз. И всё снова стало бы идеально чистым. Никаких микробов. Ниф криво усмехнулась, обнажая зубы. — Но нет, вы всё ещё скрипите. Пейте бульон, пока не остыл. Хозяин не любит, когда его игрушки ломаются раньше времени... хотя я бы с удовольствием вынесла вас отсюда вместе с мусором. Это было бы так... аккуратно. Бульон оказался горячим — настолько, что обжёг губы, но Верджиния пила, потому что пить было легче, чем смотреть в бешеные глаза Ниф. — Ты странная горничная, — сказала Верджиния, ставя тарелку на поднос. Голос всё ещё хрипел, но уже не так безнадёжно. — Обычно убивают тех, кого ненавидят. А не тех, чьи простыни стирают. Ниф склонила голову набок. — О, я ненавижу только грязь, — ответила она, принимаясь сворачивать мокрую простыню в тугой, почти хирургический рулон. — Грязь на коже. Грязь в мыслях. Грязь в доме. А вы... вы просто источник беспорядка. Хозяин этого не видит, потому что он... — она запнулась, и впервые в её голосе проскользнуло что-то похожее на боль, — потому что он смотрит на вас не тем местом, которым положено. — Мозгом? — уточнила Верджиния, и это вышло почти насмешливо, несмотря на слабость. Ниф резко выпрямилась. Бельё в её руках повисло мёртвым грузом. — Сердцем, — выдохнула она, и в этом слове было столько яда, что им можно было травить крыс в подвале, о которых она упоминала. — Он смотрит сердцем, а это — худший орган для мужчины его склада. Сердце не умеет считать. Сердце не умеет взвешивать риски. Сердце... — она шагнула к кровати, и Верджиния инстинктивно отпрянула, — сердце превращает моего идеального, чистого, расчётливого хозяина в такого же грязного, потного и слабого, как вы. Верджиния смотрела на неё — на эту крошечную девушку, которая сейчас была страшнее любого наёмника. Потому что в её глазах горел фанатизм. Настоящий, первобытный. — Ты его любишь, — сказала Верджиния не вопросом, а утверждением. Ниф замерла. Её губы скривились в усмешке, которая не коснулась глаз. — Я его устраиваю, — поправила она. — Я не оставляю волос на расчёске. Я не пахну болезнью. Я не заставляю его тратить время на то, что можно решить ножом. Я — идеальный инструмент. А вы... — она кивнула на растрёпанные волосы Верджинии, на тёмные круги под глазами, на всю её хрупкую, лихорадочную фигуру, — вы — чернильное пятно на его идеальном чертеже. В дверь постучали — три коротких, сухих удара, знакомых до боли. Ниф мгновенно вытянулась, как струна, её спина стала идеально прямой, а лицо в долю секунды утратило всё то безумное, что только что искажало его черты. Теперь это снова была безупречная горничная — воплощение порядка и усердия. Дверь распахнулась, и на пороге возник Аластор. Он облокотился плечом о косяк, скрестил руки на груди и обвел комнату медленным, оценивающим взглядом — от смятого подноса до застывшей с простынями Ниф и бледной, взъерошенной Верджинии на подушках. — Ниф, — произнес он с той самой интонацией, с какой журят любимую, но провинившуюся собаку, — я слышал твой голос с лестницы. Он звучал на октаву выше обычного, а это верный признак того, что ты либо нашла плесень в кладовой, либо снова терроризируешь мою жену. Поскольку плесень в этом доме не выживает — я видел, как ты с ней расправляешься, это производит впечатление, — методом исключения остаётся второе. Ниф прижала стопку белья к груди, как щит. — Сэр, я и не думала! Я просто меняла простыни! Эти — грязные. Очень грязные. Мадам потела. Я принесла бульон. И лекарства. И... — И, судя по всему, немного личного мнения в качестве гарнира? — Аластор усмехнулся. — Ниф, дорогая, я знаю этот тон. Это твой «воспитательный» тон. Ты говорила с ней о порядке, да? — О чистоте, сэр, — Ниф вздёрнула подбородок, но её глаз дёрнулся. — О том, что некоторые пятна не отстирываются. — Ах, о пятнах. — Аластор кивнул с глубочайшим пониманием. — Это святая тема. Я помню, как ты однажды читала лекцию моему деловому партнёру — тому, что осмелился поставить чашку на полированный стол без блюдца. Бедняга поседел за вечер и больше никогда не появлялся в нашем доме. До сих пор, наверное, вздрагивает при виде швабры. Он перевёл взгляд на Верджинию, и что-то в нём неуловимо смягчилось. — Как пациент? Жива? Или уже наполовину вымыта до смерти? — Пытаюсь выжить, — прохрипела Верджиния, откидываясь на подушки. — Ваша горничная только что объяснила мне, что кровь отстирывается легче, чем пот. Очень... познавательная лекция. Возможно, ей стоит преподавать в медицинской академии. Курс «Гигиена и устранение». Аластор коротко хохотнул — не наигранно, а искренне. — Вот видишь, Ниф? Она даже в бреду острит. Это талант. Не каждый способен язвить с температурой под сорок. — Он повернулся к горничной и слегка приподнял бровь. — А теперь, будь добра, оставь нас. Я хочу проверить, не смыла ли ты с неё последние остатки яда. Мне будет скучно, если она перестанет огрызаться. Ниф на мгновение замерла. Верджиния видела, как по её лицу пробежала тень — что-то острое, голодное, почти звериное. Но уже в следующую секунду горничная взяла себя в руки. Она чопорно присела в реверансе. — Как прикажете, сэр. Простыни я заберу. Она подхватила мокрый ком белья и скользнула к двери. На пороге задержалась на долю секунды и бросила на Верджинию последний взгляд — быстрый, как укус. — Выздоравливайте, мадам, — произнесла она, и в её устах это прозвучало не как пожелание, а как угроза. Ниф скользнула за дверь, и та закрылась с тихим, но решительным щелчком. В комнате повисла тишина — густая, как бульон, который стынет в тарелке на ночном столике. Аластор проводил горничную задумчивым взглядом, потом повернулся к Верджинии. — Ну-с, — произнёс он, усаживаясь в кресло у её кровати и закидывая ногу на ногу с видом человека, который только что пришёл в театр и ожидает начала второго акта. — Докладывайте. Что на этот раз? Она угрожала вам хлоркой? Или, может быть, пообещала, что вы «случайно» поскользнётесь на свежевымытом полу? Верджиния попыталась усмехнуться, но вышло больше похоже на кашель. Она приподнялась на подушках и посмотрела на него. — Знаете, — прохрипела она, откашливаясь в кулак, — я тут подумала... В этом доме совершенно нездоровая атмосфера. Аластор приподнял бровь. — Всего лишь? А я-то надеялся на драму. «Нездоровая атмосфера» — это звучит как диагноз из брошюры о пользе морского воздуха. Скучно, Верджиния. Ожидал большего. — Я ещё не закончила. — Она сглотнула, и это движение отозвалось болью в горле, но она продолжила: — Ваша горничная только что призналась, что её фантазии о моём убийстве сдерживает только нежелание огорчать вас. Ваш деловой партнёр, по вашим же словам, поседел от одного её взгляда. А вы сидите тут с таким видом, будто это всё — милое семейное чудачество, а не симптомы глубокого психического неблагополучия всего дома. Вы когда-нибудь задумывались, что, возможно, проблема не только во мне? Аластор откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком. — Продолжайте. Это становится интересным. — Я серьёзно! — Она закашлялась, на этот раз сильнее, но подавила кашель усилием воли. — Вы хоть понимаете, что наш дом — это не дом, а какой-то... какой-то филиал преступного синдиката? Я — ваша фальшивая жена, которую вы вытащили из тюрьмы и которая официально мертва. Вы — человек, который решает проблемы чужими жизнями и называет это «прагматизмом». А ваша горничная — ваш личный свидетель, сообщник и, я подозреваю, уборщик улик в одном лице. У нас не семья. У нас — ячейка. Преступная. С иерархией, распределением ролей и, вероятно, уставом, который вы написали в своем блокноте на досуге. Аластор медленно зааплодировал. — Браво. Это была самая страстная речь, которую я слышал за последние полгода. Я бы предложил вам вести мой эфир, но боюсь, что после первого же выпуска нас всех арестуют. Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Но раз уж вы заговорили о нашей «ячейке», давайте проясним иерархию. Я — мозг. Вы — совесть, которую никто не просил, но она всё равно лезет со своим мнением. А Ниф... Ниф — это отдел санитарной обработки. И, поверьте, без неё наша «преступная организация» развалилась бы через неделю, потому что кто-то из нас двоих забыл бы вытереть кровь с паркета, и соседи начали бы задавать вопросы. Кстати, это были бы вы. Я-то как раз очень аккуратен. — То есть вы не планируете останавливаться? — Она посмотрела на него поверх края одеяла, в которое вцепилась, как в спасательный круг. — Это так и будет продолжаться? Вы решаете проблему — кто-то умирает. Ниф замывает пол. А я стою в стороне и делаю вид, что ничего не знаю, хотя знаю достаточно, чтобы меня саму посадили как соучастницу. У меня к вам вопрос: у вас есть план на пенсию? Или вы собираетесь заниматься этим до глубокой старости? «Аластор Сен-Клер, восемьдесят лет, всё ещё решает проблемы чужими жизнями, но теперь с тростью и в ортопедических ботинках». Это будет жалкое зрелище. Или, может, передадите бизнес Ниф? Она явно засиделась в ученицах. Дайте ей шанс. Повышение. Собственный набор ножей и ключ от подвала. Аластор подался вперёд — медленно, как змея, которая заметила добычу и ещё не решила, атаковать или просто полюбоваться. Он оперся ладонями на подушку по обе стороны от её головы, и его лицо оказалось так близко, что она почувствовала запах кофе, табака и чего-то ещё — того самого, что всегда заставляло её сердце биться быстрее, хотя она ни за что не призналась бы в этом даже под дулом пистолета. — Моя дорогая Верджиния, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, интимно, с той самой бархатистой модуляцией, которую он обычно приберегал для радиоэфиров, — вы говорите о пенсии так, будто я — обычный клерк, который сорок лет перебирал бумаги и теперь мечтает о домике в Провансе с видом на лавандовые поля. Но я не клерк. Я — гурман. А гурман не уходит на пенсию. Он просто меняет меню. Он наклонился ещё ближе, и его дыхание — прохладное, пахнущее мятой и кофе — коснулось её кожи. — Жизнь — это банкет, Верджиния. И я ещё даже не приступил к горячему. Впереди столько интересных блюд, что я не могу представить, как можно добровольно встать из-за стола и уйти, не попробовав десерта. А десерт, как вы знаете, — самая изысканная часть трапезы. Его подают в конце. И я надеюсь, — он сделал крошечную паузу, и его губы изогнулись в опасной полуулыбке, — что вы разделите со мной эту трапезу. От закуски до последней крошки.