Опасный партнер: Альтернативный исход

Прошло три дня. Париж за окном, кажется, решил сжалиться над больной — дожди прекратились, и в кои-то веки в город заглянуло солнце, робкое, но настойчивое, как бедный родственник на пороге богатого дома. Лучи пробивались сквозь синие бархатные шторы и рисовали на паркете длинные золотые полосы, в которых танцевали пылинки. Верджиния сидела в постели, опираясь спиной на гору подушек. Жар спал окончательно, оставив после себя только слабость — ту особую, зыбкую слабость, которая бывает после долгой болезни, когда тело ещё не верит, что худшее позади. Она держала в руках книгу — всё тот же французский роман, который она пыталась читать ещё на «Олимпике», — и наконец-то могла различать буквы, не щурясь и не перечитывая каждое предложение по три раза. На туалетном столике стояла ваза с цветами — бледно-розовыми пионами, которые появились в комнате вчера утром без записки, без объяснений, просто возникли, как будто сами собой. Она знала, кто их принёс. В этом доме не было места случайностям. Ниф, сменившая гнев на угрюмую, подчёркнуто-деловую заботу, только что закончила менять простыни — на этот раз без угроз и без намёков на кровь. Она делала всё молча, с каменным лицом, но её движения были на удивление бережными. Верджиния поймала себя на мысли, что это молчание — возможно, самое близкое к перемирию, что она когда-либо получит от этой странной женщины. Она отложила книгу и отпила чай с мёдом — тот самый, что Ниф приносила каждые три часа с точностью швейцарских часов. Дверь скрипнула. На пороге стоял Аластор — в безупречном костюме, с неизменной чашкой кофе и той самой полуулыбкой, которая означала, что он пришёл не просто так, а с целью, которая ей пока неизвестна. — Доброе утро, дорогая, — пропел он, проходя в комнату и усаживаясь в кресло у её кровати с видом человека, который только что заключил выгодную сделку и теперь предвкушает, как сообщит об этом противнику. — Как чувствует себя наша восставшая из пепла? Выглядите вы значительно менее... покойницки. Всего лишь слегка утомлённой. Как будто вы пробежали марафон, а не пролежали в постели три дня. — Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы запустить в вас книгой, — ответила Верджиния, но в её голосе не было яда. — Но я берегу силы. Для более достойного случая. — О, стало быть, я — не достойный случай? — Он притворно нахмурился. — А я-то думал, что мои визиты — лучшее событие вашего дня. Ради меня вы даже перестали притворяться, что читаете. — Я не притворялась. Я действительно читала. До того, как вы вошли. — Конечно. Именно поэтому книга лежит вверх ногами. Верджиния опустила взгляд на книгу в своих руках — она действительно держала её правильной стороной вверх. Аластор улыбнулся шире: — Шутка. Вы всегда ведётесь. Она закатила глаза и сделала глоток чая. — Что на этот раз? — спросила она, ставя чашку на блюдце с тихим, но решительным стуком. — Вы пришли просто так, чтобы поиздеваться над моим состоянием? Или у вас есть дело? Потому что если первое — то я, пожалуй, всё-таки запущу в вас книгой. Она тяжелая. Французские романы вообще удивительно увесистые. Возможно, в них специально добавляют лишние страницы, чтобы женщины могли обороняться от назойливых мужей. — О, я бы с удовольствием посмотрел на это, — Аластор отсалютовал ей чашкой. — Но, боюсь, ваша меткость сейчас оставляет желать лучшего. Вы не попадёте. А я не хочу, чтобы вы расстраивались из-за промаха. Это плохо скажется на вашем выздоровлении. — Моя меткость в порядке. И моё терпение — тоже. Но оно не бесконечно. Говорите уже, зачем пришли. Он поставил чашку на столик и сцепил пальцы на колене. — У меня к вам предложение. Деловое. Как только вы окончательно поправитесь — а судя по тому, что вы уже грозитесь кидаться книгами, это произойдёт скоро, — я хочу, чтобы вы начали выходить в свет. Приёмы. Галереи. Оперу. Благотворительные вечера, на которых богатые парижане делают вид, что им не всё равно. Верджиния уставилась на него. Внутри всё ликовало — он сам, добровольно, без принуждения, давал ей именно то, что она искала. Выход в свет. Доступ к людям. Возможность завести связи, которые не зависели бы от него. Шанс, которого она ждала, сам плыл в руки, и нужно было только протянуть ладонь и взять. Она заставила себя сохранить невозмутимое лицо и сделала ещё один глоток чая — медленно, тягуче, как будто обдумывала его предложение с глубочайшим скептицизмом. — Выходить в свет, — произнесла она наконец, ставя чашку с таким видом, будто это была самая горькая пилюля, которую ей когда-либо приходилось глотать. — В оперу. На благотворительные вечера. Где богатые парижане делают вид, что им не всё равно, а на самом деле просто ищут повод похвастаться новыми бриллиантами и обсудить, кто с кем спит. И вы хотите, чтобы я — добровольно — стала частью этого? — Я хочу, чтобы вы стали лицом нашей семьи, — поправил он. — Нашей фиктивной семьи, — уточнила она, прищурившись. — Не забывайте приставку. Фик-тив-ной. Это важно. Особенно для меня. — Фиктивной, реальной — какая разница? Соседи не знают деталей. А детали, как вам известно, — это всего лишь вопрос интерпретации. Она скрестила руки на груди — насколько это вообще было возможно, учитывая, что она всё ещё полулежала на подушках. — Значит, я должна наряжаться, улыбаться незнакомым людям, обсуждать погоду, делать вид, что меня интересует чьё-то мнение о последней выставке в Лувре, и вообще играть роль «счастливой жены» перед толпой богатых бездельников? И всё это — ради вашей репутации? — Ради нашей репутации, — поправил он. — А что я получу взамен? — Она подняла бровь. — Кроме головной боли от светских бесед и мозолей на ногах от новых туфель? Аластор вздохнул — театрально, протяжно, как человек, который вынужден объяснять прописные истины нерадивому студенту. — Видите ли, дорогая моя, я бы с удовольствием оставил вас в этой спальне навечно. Честное слово. Вы тут так уютно лежите, такая беспомощная, такая... не способная сбежать. Это греет мне душу. Но, увы, у нас кончаются люди. Он сделал паузу, наслаждаясь её озадаченным выражением лица. — Не смотрите на меня так. Я говорю не о прислуге. Ниф незаменима, и я не планирую её расходовать. Я говорю о полезных знакомствах. О деловых партнёрах. О доверчивых душах, которые готовы вложить деньги в мои проекты или, скажем так, оказать мне услугу, не задавая лишних вопросов. Последний такой полезный человек — мистер Харкорт — сейчас, вероятно, уже в Лондоне, и его супруга всё ещё думает, что мы — милая пара молодожёнов. Но Харкорты не вечны. А мои потребности — да. Он поставил чашку и посмотрел на неё с той самой полуулыбкой, которая означала, что он только что сказал правду, завернув её в шутку, и теперь наблюдает, как она решает — верить или нет. — Так что это не просьба, Верджиния. И не вежливость. Это деловая необходимость. Этикет требует, чтобы мы появились в обществе. А мои амбиции требуют, чтобы мы появились там с размахом. Вы — моя визитная карточка. Мой пропуск в гостиные, куда меня одного, возможно, и не пустили бы. Я — голос. А вы — лицо. Вместе мы — идеальный тандем. И, поверьте, это гораздо веселее, чем сидеть дома и спорить о том, кто из нас троих более безумен. Верджиния помолчала, переваривая услышанное. Внутри у неё боролись два чувства: радость от того, что план по обретению связей начинает осуществляться, и раздражение от того, что он назвал её «приманкой» и «расходным материалом». Впрочем, к его манере выражаться она уже почти привыкла. — Льщу себе, что я хотя бы не «расходный материал», а «визитная карточка». Это повышение. В вашей личной классификации я, кажется, поднялась на одну ступень. Раньше я была просто «инвестицией». Теперь — «лицо». Ещё пара месяцев, и я, возможно, дослужусь до «партнёра». Лет через пять — до «человека, чьё мнение почти учитывается». — Вы уже почти на этой ступени, — заверил он. — Я учитываю ваше мнение. Просто обычно делаю наоборот. — Значит, первый приём, — произнесла она, возвращаясь к сути и заставляя голос звучать ровно, хотя сердце колотилось быстрее, чем следовало бы. — Когда? Я должна знать, сколько у меня времени на подготовку. Мне нужно платье. Нужно привести себя в порядок. Нужно выучить имена всех, кто там будет, чтобы не попасть впросак. И, желательно, успеть долечиться до состояния, когда я не буду кашлять в самый неподходящий момент. Он задумался на мгновение, что-то прикидывая в уме. — Через две недели. У министра финансов будет благотворительный вечер в его особняке на рю де Варенн. Скучнейшее мероприятие — шампанское, фальшивые улыбки и разговоры о налогах. Идеальное место для нашего дебюта. К тому времени вы уже полностью оправитесь и сможете стоять на ногах достаточно долго, чтобы очаровать пару-тройку банкиров. А пока... — он допил кофе и поднялся, — ...вы можете начать с малого. Уроки французского с Ниф, например. Вы обещали. А я, как вы знаете, слежу за выполнением обещаний. Особенно тех, которые касаются образования моей горничной. Верджиния напряглась. В голове, всё ещё мутной после болезни, промелькнула одна-единственная мысль: «Вот же... вот же чертов кукловод с микрофоном вместо совести». Она уже открыла рот, чтобы ответить что-то едкое, но Аластор опередил её. — Что-то не так? — поинтересовался он с той самой невинной улыбкой, которая появлялась у него исключительно перед добиванием жертвы. — Вы выглядите так, будто проглотили лимон. Или будто осознали, что только что согласились на два раунда пытки — светский приём и общество Ниф в одной комнате. Она выпрямилась на подушках и посмотрела на него с холодной яростью, которая, увы, несколько теряла в эффекте из-за того, что она всё ещё была в ночной рубашке с кружевным воротничком. — Да, разумеется, — произнесла она с той особой, отточенной интонацией, которая была одновременно и согласием, и оскорблением. — Уроки французского с Ниф. Как я могла забыть. В конце концов, что может быть важнее, чем обучить вашу горничную изысканным оборотам, чтобы она могла выражать свои угрозы в мой адрес на языке Вольтера? Это значительно расширит её репертуар. Раньше она обещала меня убить исключительно на английском — грубо, прямолинейно, почти скучно. А теперь, благодаря моим урокам, она сможет делать это с парижским шиком. «Мадам, позвольте предложить вам чашку чая с мышьяком» — это же звучит совершенно иначе, чем «выпейте это, пока я не вылила вам на голову». Я уже предвкушаю. Аластор выслушал эту тираду с выражением глубочайшего удовлетворения — как коллекционер, которому только что принесли редкий экспонат в идеальном состоянии. — О, я вижу, болезнь не отобрала у вас ни сарказма, ни воображения, — произнёс он, поправляя манжеты. — Это обнадёживает. Значит, к приёму вы будете в отличной форме и сможете очаровать банкиров. Он шагнул к двери, но на пороге задержался и бросил через плечо: — Ниф ждёт вас в библиотеке через час. Не опаздывайте. Она уже приготовила тетради и, кажется, точит карандаши с особым энтузиазмом. Боюсь, она воспринимает эти уроки не как образование, а как возможность изучить врага вблизи. Так что будьте осторожны. И помните: если она предложит вам перевести фразу «это не яд, это лекарство» — не верьте.

***

Две недели пролетели незаметно — как это всегда бывает, когда дни заполнены до краев и нет времени даже на то, чтобы как следует испугаться будущего. За это время Верджиния окончательно выздоровела. Жар ушел, кашель отступил, и только легкая бледность напоминала о том, что три дня она провела на грани между сном и бредом. К концу первой недели она уже могла спускаться в столовую без помощи перил, а к середине второй — даже получала удовольствие от утреннего кофе, который Ниф подавала с неизменным выражением лица, говорившим: «Я всё ещё надеюсь, что вы подавитесь, но поскольку хозяин велел — вот ваш круассан». Уроки французского с Ниф превратились в отдельный вид пытки — и отдельный вид развлечения. Ниф оказалась на удивление способной ученицей, когда дело касалось грамматики, и на удивление упрямой, когда дело касалось произношения. Она отказывалась признавать, что «r» должно звучать грассирующе, а не как рычание. «Я не собака, мадам, чтобы рычать», — заявляла она с достоинством, и Верджиния, сдавшись, переходила к спряжению глаголов, что было безопаснее для всех. К концу второй недели Ниф уже могла сказать «Позвольте предложить вам чаю» по-французски — правда, с такой интонацией, что это звучало скорее как «Позвольте мне вас отравить». Верджиния сочла это прогрессом. Аластор, зашедший на один из уроков, заявил, что это лучший французский, который он слышал в этом доме, и предложил Ниф вести утренний эфир вместо него. Ниф покраснела и убежала на кухню — то ли от смущения, то ли от того, что ей срочно понадобилось что-то вымыть. Радио тем временем процветало. Аластор выходил в эфир каждое утро, и его голос стал для Парижа чем-то вроде привычного наркотика — горожане просыпались под него, завтракали под него, и, как подозревала Верджиния, некоторые даже засыпали под повтор его вечерних передач. Он упоминал её в эфире редко, но каждый раз это было похоже на маленький публичный вызов — то он называл её «моя драгоценная супруга, которая считает, что я слишком много говорю», то вставлял фразу «как сказала бы одна моя знакомая с очень острым языком». Верджиния слушала эти эфиры, сидя в гостиной с чашкой чая, и делала вид, что ей всё равно. Но Ниф, проходившая мимо с тряпкой, каждый раз бросала на неё взгляд, который говорил: «Я всё вижу, мадам. И я всё записываю». На второй неделе они ездили в мастерскую на рю де ла Пэ, где мадам Обер, модистка с внешностью генерала и руками феи, сняла с Верджинии мерки для платья. Аластор настоял на том, чтобы присутствовать при этом — «чтобы вы не выбрали что-нибудь с утками», — и комментировал каждый образец ткани с такой дотошностью, что Верджиния едва не запустила в него ножницами. Платье вышло великолепным — глубокого изумрудного цвета, с открытыми плечами и длинными перчатками в тон. Когда Верджиния впервые увидела себя в нём в зеркале, она на мгновение забыла, кто она и откуда. Из зеркала на неё смотрела не беглая преступница, не фиктивная жена, не женщина с тёмным прошлым. Из зеркала смотрела мадам Сен-Клер. И это было... странно. И немного пугающе. И вот настал день приёма. Вечер опустился на Париж мягкой бархатной синевой. Особняк министра финансов на рю де Варенн сиял, как гигантский свадебный торт, — все три этажа были залиты светом, у парадного входа выстроилась вереница чёрных «Роллс-Ройсов» и «Испано-Сюиз», из распахнутых дверей доносились звуки струнного квартета и приглушённый гул голосов. Лакеи в напудренных париках сновали между машинами, помогая дамам выйти и провожая гостей по красной ковровой дорожке. Их автомобиль остановился у особняка ровно в восемь. Аластор вышел первым — безупречный, как лезвие ножа, в чёрном фраке, который сидел на нём так, будто был соткан из самой ночи. Он обернулся и протянул руку Верджинии. Она на мгновение замерла — не от страха, а от того особого, пьянящего чувства, которое бывает только на пороге чего-то неизвестного, — а затем вложила свою ладонь в его и шагнула на красный ковёр. Зал встретил их ослепительным сиянием хрустальных люстр, звоном бокалов и гулом десятков голосов, сливающихся в один сплошной, вибрирующий звук. Повсюду были люди — мужчины в чёрном, женщины в драгоценностях, официанты с подносами, музыканты в углу, министр финансов с супругой, принимающие гостей у подножия лестницы. На мгновение у Верджинии закружилась голова — не от слабости, а от масштаба, от количества лиц, от осознания, что она сейчас должна играть роль, которая ещё недавно казалась ей невозможной. Аластор наклонился к её уху: — Расслабьтесь, дорогая, — его дыхание коснулось её виска, а голос был таким тихим, что она скорее почувствовала, чем услышала слова. — Эти люди более фальшивы, чем наша любовь. И поверьте, им даже в голову не придет проверять подлинность вашей улыбки. Они слишком заняты тем, что проверяют подлинность бриллиантов друг у друга. Верджиния едва заметно усмехнулась, не поворачивая головы, и поправила тонкую шелковую перчатку. — Какое облегчение, Аластор. А я-то переживала, что мне придется всерьез изображать обожание. Раз уж подделки сегодня в моде, постарайтесь и вы не слишком явно облизываться при виде местного бюджета — это выдает в вас хищника, а мы здесь, кажется, играем в любовь, а не в финансовый аудит. И ради бога, не смотрите на графиню де Морне так пристально: она решит, что вы влюбились, хотя на самом деле вы просто подсчитываете караты в её колье. Она покрепче перехватила его локоть, и они двинулись сквозь толпу. Расступаясь перед ними, гости невольно замолкали — эта пара выглядела слишком совершенной, чтобы быть настоящей, слишком острой для этого приторного праздника. Министр финансов, месье Дюпон — грузный мужчина с лицом цвета переспелого томата и глазами, в которых вечно шел подсчет прибыли, — стоял в окружении кольца льстецов. Завидев Аластора, он расплылся в улыбке, которая не затронула его холодного, оценивающего взгляда. — О, а вот и наш американский гость! — воскликнул министр, протягивая руку, унизанную перстнями. — Месье Аластор, вы пунктуальны, как английский банк. Надеюсь, Париж еще не успел вас утомить своими... излишествами? Аластор принял рукопожатие с той ленивой грацией, за которой скрывалась готовность в любой момент перерезать собеседнику горло — метафорически или буквально. — Париж ослепителен, месье Дюпон. Хотя должен признать, блеск вашего приема едва не заставил мою спутницу зажмуриться, — он с легким поклоном представил Верджинию. — Позвольте представить вам мою жену — Элизабет Сен-Клер. Она впервые в вашем прекрасном городе, и я взял на себя смелость показать ей лучшее, что может предложить Франция. Министр перевел взгляд на Верджинию. Его глаза скользнули по её лицу, задержались на линии шеи и, наконец, уткнулись в её улыбку — ту самую, безупречно-фарфоровую, о которой говорил Аластор. — Очаровательно, — пробормотал Дюпон, целуя её руку. От него пахнуло дорогим коньяком и несвежим сыром. — Мадам, Париж теперь станет чуточку прекраснее. Скажите, как вам наш скромный вечер? Не слишком ли скучно здесь для молодой леди? Верджиния склонила голову набок, и в её глазах на мгновение вспыхнул опасный огонек. — Что вы, месье министр, — пропела она голосом, в котором сладость мешалась с ядом. — У вас изумительно. Я нахожу чрезвычайно увлекательным наблюдать за тем, как быстро здесь тает шампанское и... общественные средства. Столько золота на стенах — я и не знала, что налоги могут быть настолько декоративными. В кругу приближенных повисла короткая, звенящая тишина. Министр на мгновение замер, не зная, смеяться ему или оскорбиться, но Аластор вовремя сжал ладонь Верджинии, незаметно, но властно. — Моя дорогая Элизабет всегда была склонна к архитектурным метафорам, — мягко вставил он, обрывая неловкую паузу. — Она имела в виду, месье Дюпон, что размах вашего гостеприимства может сравниться только с вашим талантом управления государством. Министр разразился хриплым смехом, хлопая Аластора по плечу. — Остроумно! Остра на язык, как и подобает настоящей красавице! Идите же, угощайтесь. И помните, Аластор: такие женщины, как ваша, стоят дороже, чем весь мой годовой бюджет. — Я в курсе, месье, — ответил Аластор, уводя Верджинию в сторону. Когда они отошли на достаточное расстояние, он прошептал ей на самое ухо: — «Налоги декоративны»? Вы играете с огнем, дорогая. Но должен признать — выражение его лица стоило каждого потраченного франка. Аластор увлек её вглубь зала, лавируя между гостями с грацией хищника, который точно знает, где расставлены капканы. Верджиния послушно следовала за ним, её рука покоилась на его предплечье, а на лице застыло выражение кроткого восхищения, которое стоило ей колоссальных усилий воли. Внутри неё всё клокотало от желания наступить ему на ногу острым каблуком, но она лишь крепче сжала пальцы на его дорогом сукне. Их путь преградила молодая пара, выглядевшая так, будто они сошли с обложки модного журнала — он в узком смокинге с непокорным вихром волос, она в летящем шелке цвета чайной розы. — Прошу прощения за дерзость, — заговорил молодой человек, его глаза горели искренним фанатичным блеском. — Но мой слух меня не обманывает. Этот тембр... Вы ведь тот самый Аластор Сен-Клер? «Новый голос Парижа»? Аластор остановился, и на его губах заиграла та самая полуулыбка, которая заставляла дам у радиоприемников замирать, забывая о подгоревшем ужине. — Виновен по всем статьям, месье, — бархатно отозвался он. — Хотя я надеялся, что в таком блестящем обществе мой скромный голос затеряется среди звона хрусталя. — Затеряется? Ни в коем случае! — воскликнула девушка, восторженно прижимая руки к груди. — Мы с мужем не пропускаем ни одного вашего эфира. То, как вы описываете ночной город... это почти интимно. Вы заставляете нас заново влюбляться в Париж. Верджиния почувствовала, как Аластор слегка повернул голову к ней, безмолвно призывая вступить в игру. Она подняла на него взгляд, полный такой нежности, что самой стало тошно. — О, вы правы, — пропела она, и её голос был чист, как горный ручей. — Аластор обладает редким даром: он видит душу вещей там, где другие видят лишь камни и мостовые. Иногда, когда мы гуляем по набережной, он начинает говорить, и мне кажется, что сам город замолкает, чтобы его послушать. Она перевела взгляд на молодую девушку и ослепительно улыбнулась. — Какое у вас изумительное платье, дорогая. Этот оттенок так подчеркивает ваш румянец. Сразу видно, что в Париже еще остались люди с безупречным вкусом, — Верджиния слегка прижалась к плечу Аластора. — Я постоянно твержу мужу, что его слушатели — это самая интеллектуальная и тонкая публика. И глядя на вас, я понимаю, что не ошибалась. Молодая девушка вспыхнула от удовольствия. — Вы так добры, мадам! Мы и не надеялись встретить месье Аластора в компании столь очаровательной дамы. Теперь понятно, откуда он черпает вдохновение для своих самых лиричных пассажей. — Моё вдохновение всегда рядом со мной, — Аластор накрыл ладонь Верджинии своей рукой, слегка сжав её пальцы — достаточно сильно, чтобы она почувствовала предупреждение. — Но должен признать, что без таких просвещенных слушателей, как вы, моя работа была бы лишь сотрясанием воздуха. Именно ваша энергия питает «Голос Парижа». — Вы слишком скромны, — вставил молодой человек. — Ваша последняя передача о «забытых чердаках Монмартра» была просто шедевром. — О, он готовился к ней вечность, — подхватила Верджиния, вкладывая в голос легкую, любящую иронию. — Я буквально вытаскивала его из пыльных архивов. Но когда я слышу результат... — она сделала паузу, глядя на Аластора с притворным обожанием, от которого в горле стоял ком, — я понимаю, что каждый час его отсутствия стоил того. Его талант — это тяжелое бремя, но я с радостью несу его часть. — Какая идиллия! — выдохнула девушка. — Вы просто идеальная пара. Париж должен знать не только голос своего героя, но и лицо его прекрасной музы. Аластор выдержал паузу ровно настолько, чтобы его ответ прозвучал не как заученная реплика, а как импровизация — хотя Верджиния уже начинала подозревать, что он репетирует даже свои «случайные» вздохи. — Моя муза, — произнёс он, и его голос стал тише, интимнее, словно он делился с этой парой сокровенным секретом, — обладает одним недостатком: она слишком добра ко мне. Я недостоин и половины тех слов, что она обо мне говорит. Но, — он перевёл взгляд на Верджинию, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не смогла расшифровать, — я стараюсь. Каждый день. Иногда мне даже кажется, что у меня почти получается. Молодая пара переглянулась с тем особенным выражением, которое бывает у людей, ставших свидетелями чужого счастья и теперь чувствуя себя причастными к чему-то большему, чем они сами. Девушка уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — вероятно, столь же восторженное, — но в этот момент воздух разрезал звон бьющегося стекла. Официант — совсем молодой парень, почти мальчик, лет восемнадцати, не больше, с бледным лицом и темными волосами.— замер посреди зала. У его ног растекалась лужа шампанского, а вокруг, словно рассыпанные бриллианты, сверкали осколки бокалов. Поднос в его руках дрожал, и на нём ещё чудом уцелели два последних бокала, но по тому, как тряслись его пальцы, было ясно — они тоже долго не протянут. — Боже мой! — воскликнула молодая женщина, отступая на шаг и брезгливо подбирая юбку. — Вы только посмотрите! Этот неуклюжий болван испортил мне туфли! — Невероятно, — поддержал её муж, и его лицо, только что светившееся интеллектуальным восторгом, мгновенно перекосилось в гримасу презрения. — И кого только нанимают в приличные дома? Это позор. Его следовало бы вышвырнуть вон, пока он не разбил весь сервиз. Юноша сжался, как от удара. Его пальцы дрожали над осколками, и Верджиния видела, как на кончиках уже выступает кровь — он порезался, но даже не замечал этого. — Простите... простите... я... я не хотел... — залепетал он, — Пожалуйста, простите... Что-то внутри Верджинии вспыхнуло. Не жар — ярость. Чистая, холодная ярость, которая всегда поднималась в ней при виде несправедливости. Она вспомнила себя — пятнадцатилетнюю, загнанную в угол, виноватую только в том, что защищалась. Она вспомнила лица, которые смотрели на неё с тем же брезгливым презрением. Не говоря ни слова, она опустилась на корточки рядом с юношей. Мраморный пол холодил колени сквозь тонкий шёлк платья — Аластор наверняка мысленно уже подсчитывал ущерб, — но ей было всё равно. Юноша поднял на неё глаза — огромные, серые, полные ужаса и удивления. Он явно не ожидал, что кто-то — тем более дама в изумрудном платье — опустится до его уровня. Буквально. — Мадам, не надо, вы поранитесь, я сам... — залепетал он, пытаясь перехватить осколок из её рук, но Верджиния покачала головой. — Не переживайте, — сказала она тихо, и её голос звучал мягко, совсем не так, как несколько минут назад, когда она язвила о налогах. — Это всего лишь стекло. Оно бьётся. На то оно и стекло. С каждым может случиться. Парень замер, глядя на неё с таким выражением, будто перед ним только что явилась сама Дева Мария в вечернем туалете. Она подняла на него глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, которую не репетировала перед зеркалом, которая шла откуда-то изнутри, из того места, которое она считала давно замёрзшим. — У вас очень красивые глаза, — добавила она, и парень покраснел до корней волос. — Не позволяйте никому заставлять вас думать, что вы хуже других только потому, что у вас дрогнула рука. — С-спасибо, мадам, — выдохнул он, и его голос прервался. Она поднялась, держа в ладони осколок. На нежном шёлке перчаток остались пятна от шампанского и крошечные блёстки стекла. — Вам спасибо, — ответила она, глядя на юношу. — За то, что напомнили, что в этом зале ещё есть настоящие люди. Молодая пара, ставшая свидетельницей этой сцены, переглянулась с неловкостью людей, которые только что поняли, что их поведение было не самым красивым — но признавать это вслух не собирались. Дама поджала губы и отвернулась; её спутник что-то пробормотал себе под нос и увлёк жену в сторону. Министр, подоспевший к месту катастрофы, бросил на юношу уничтожающий взгляд, но при виде Верджинии, стоявшей с осколком в руке и пятнами на перчатках, осёкся. Аластор возник рядом — как всегда, бесшумно, как всегда, вовремя. — Вы знаете, — произнёс он вполголоса, беря её под локоть, — вы только что уничтожили мою репутацию бездушного чудовища. Теперь все будут думать, что я женат на святой. Это ужасно неудобно. Придётся заново выстраивать образ. — Переживёте, — ответила она, не глядя на него. — О, я-то переживу. Но юноша, кажется, влюбился. Посмотрите на него — он всё ещё стоит и смотрит вам вслед. Боюсь, вы только что разбили ещё одно сердце. Она бросила короткий взгляд через плечо. Юноша действительно всё ещё стоял на том же месте, глядя ей вслед с выражением, которое она слишком хорошо знала — смесь благодарности, восхищения и того особого, щенячьего обожания, которое свойственно только очень молодым людям, впервые столкнувшимся с неожиданной добротой. В голове Верджинии промелькнула мысль — быстрая, холодная, оценивающая: «А он может быть полезен. Молод, напуган, только что увидел во мне спасительницу. Такие запоминают доброту. Такие готовы помочь, когда их просят…» Она одёрнула себя. «Не сейчас. Не здесь. Думай как стратег, а не как...» Она не закончила мысль. Вместо этого она повернулась к Аластору и одарила его самой невинной улыбкой, на какую только была способна. — Ревнуете, дорогой? — проворковала она, поправляя перчатку. — Бросьте. Вы же знаете, что моё сердце принадлежит только вам. Ну, и ещё круассанам мадам Бертран. И книжному магазину на рю де Сен. Но вы — на первом месте. Аластор прищурился, и на его лице мелькнуло то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда он понимал, что она снова его переиграла — не всерьёз, но достаточно, чтобы он не мог оставить это без ответа. Он приблизился к ней почти вплотную и, не нарушая светской улыбки, процедил сквозь зубы: — О, вне всяких сомнений, мадам. Я как раз собирался вызвать на дуэль того наглого слоёного теста и требовать сатисфакции у тома Бальзака. Но если вы ставите меня выше утреней выпечки и букинистической пыли… что ж, склоняю голову перед этой победоносной иерархией. Верджиния, не меняя позы, чуть склонила голову к плечу и ответила с ледяной вежливостью: — Ах, дорогой, какая трагедия. И кто же будет вашим секундантом? Надеюсь, не эклер с заварным кремом? Очаровательно. Аластор, не меняя светской улыбки, чуть сощурился и ответил с бархатной ядовитостью: — О, вы находите меня очаровательным? Значит, я недостаточно старательно изображал сволочь. Придётся повысить ставки. Спасибо за… Он не успел закончить. За его спиной, словно сама судьба решила испортить момент, раздался голос — громкий, жизнерадостный и до отвращения фамильярный: — Сен-Клер! Вот так сюрприз! Не ожидал увидеть тебя здесь! Аластор замер. Его лицо на мгновение утратило привычную непринуждённость — что-то мелькнуло в глазах, что-то похожее на... узнавание? Досаду? Трудно было сказать. Но уже в следующую секунду маска вернулась на место, и он обернулся с ослепительной улыбкой, которая была настолько же искренней, насколько бриллианты мадам Дюбуа. К ним приближался мужчина лет сорока пяти, в безупречном вечернем костюме, но с той особой небрежностью в осанке, которая выдавала человека, привыкшего к власти и не нуждающегося в том, чтобы её демонстрировать. — Морис, — произнёс Аластор, и его голос прозвучал ровно, без эмоций, но с той особой, едва заметной интонацией, которую Верджиния уже научилась распознавать как признак крайнего раздражения. — Я думал, у тебя сегодня вечерний эфир. — Поменялся с Лораном! — Морис широко улыбнулся и развёл руками. — Не мог же я пропустить приём у министра. Тем более что вся студия только и говорит о том, как ты собираешься сразить Париж своим обаянием. Я решил лично убедиться. И, знаешь, — он театрально оглядел зал, — ты действительно умеешь производить впечатление. Я работаю на этой студии три года, и меня ещё ни разу не приглашали к министру. А ты — месяц как здесь, и уже в центре внимания. В чём секрет? Голос? Харизма? Или что-то более... тёмное? — Трудолюбие, — сухо ответил Аластор. — Попробуй как-нибудь. Говорят, помогает. Морис рассмеялся — громко, фальшиво, с той самой интонацией человека, который привык смеяться над чужими шутками, даже когда их не понимает. — О, ты неподражаем! Трудолюбие! Скажешь тоже! Знаешь, а я на днях переслушивал твой первый эфир. Тот самый, где ты говорил о скуке и о том, что «люди сами хотят быть обманутыми». Сильная вещь. Я бы даже сказал — рискованная. Не каждый осмелится сказать слушателям правду в лицо. Я, например, предпочитаю их... развлекать. Музыка, сплетни, прогноз погоды. Но ты — ты другой. Ты сразу взял быка за рога. Слушатели до сих пор пишут. Некоторые, правда, жалуются, что после твоих эфиров им снятся кошмары, но — ты же знаешь, как говорят: отрицательная реакция — тоже реакция! — О, я бы сказал, что мои слушатели просто не привыкли к тому, что кто-то разговаривает с ними как со взрослыми, — отозвался Аластор, и его улыбка стала чуть более острой. Морис открыл было рот, чтобы парировать, но тут его взгляд упал на Верджинию — и замер. Он застыл, словно охотничий пёс, учуявший дичь. Его глаза прошлись по ней с головы до ног — не грубо, но с той особой, оценивающей медлительностью, которая заставляла её чувствовать себя экспонатом на выставке. — Ну что же ты скрываешь от меня самое главное! — воскликнул он, театрально всплеснув руками. — Твоя спутница! Весь Париж гадает, кто эта таинственная мадам Сен-Клер, а ты даже не потрудился представить нас? Это просто возмутительно. Хотя, глядя на неё, я начинаю понимать, почему ты так рьяно охраняешь своё сокровище. Он взял руку Верджинии — достаточно уверенно, чтобы это выглядело галантно, но недостаточно, чтобы это можно было счесть наглостью, — и поднёс к губам. Его губы коснулись её пальцев чуть дольше, чем того требовали приличия, а взгляд, который он бросил на неё поверх её же перчатки, был полон того самого игривого вызова, который обычно предшествует либо флирту, либо дуэли. — Мадам, — произнёс он, выпрямляясь, но всё ещё удерживая её руку, — я должен извиниться за своего коллегу. Он совершенно не умеет расхваливать собственные достоинства. Позвольте мне сделать это за него: вы видите перед собой самого талантливого, самого амбициозного и, к сожалению, самого скрытного человека на всей студии. Мы все там пытаемся разгадать его секрет, а оказывается, секрет прост: за каждым великим мужчиной стоит великая женщина. И, судя по всему, ваша роль в его успехе куда больше, чем он готов признать. — Вы слишком добры, месье, — ответила Верджиния, аккуратно высвобождая руку и одаривая его той самой улыбкой, которая была вежливой, но ничего не обещала. — Хотя должна заметить, что мой муж прекрасно умеет расхваливать себя сам. Просто он делает это не словами, а... результатами. — О, она ещё и остра на язык! — Морис снова повернулся к Аластору и шутливо погрозил пальцем. — Берегись, Сен-Клер. Такие жёны либо делают мужей королями, либо сводят их в могилу. И, зная твой вкус к риску, я бы поставил на второе. — А я бы посоветовал тебе не ставить вообще, — отозвался Аластор, и его голос прозвучал с той особой, обманчиво-мягкой интонацией, которая обычно предшествовала либо шутке, либо катастрофе. — Твоё финансовое положение, насколько я помню, и без того оставляет желать лучшего. Потеряешь последние франки — и тебе придётся вести передачу не о садоводстве, а о том, как выращивать картошку на подоконнике. Но Морис, казалось, не услышал — или предпочёл не услышать. Его внимание снова переключилось на Верджинию, и он шагнул чуть ближе, сокращая расстояние до той грани, за которой начинается откровенная фамильярность. — Мадам, простите моего коллегу, — он картинно вздохнул, прижимая руку к сердцу. — Он ужасный собственник. Совершенно не умеет делиться. А ведь я всего лишь пытаюсь выразить своё искреннее восхищение. Вы не представляете, как редко встречаются женщины, способные не только выглядеть как произведение искусства, но и говорить как отточенный клинок. Обычно одно исключает другое. А в вас... в вас сочетается и то, и другое. Это опьяняет. Честное слово, если бы я встретил вас раньше — скажем, на месяц раньше, — я бы, возможно, сейчас стоял на месте Аластора, а он — на моём. Он рассмеялся собственной шутке — слишком громко, слишком долго, — и снова взял её руку, на этот раз под предлогом восхищения её перчатками. — Скажите, мадам, это парижская работа? Материал просто изумительный. Почти такой же изумительный, как и кожа, которую он скрывает. Вы позволите? — он сделал вид, что собирается поцеловать её запястье во второй раз. Верджиния уже открыла рот, чтобы осадить нахала — у неё на языке вертелась фраза о том, что её перчатки, в отличие от его комплиментов, не фальшивы и не затянуты, — но Аластор оказался быстрее. Его рука возникла словно из ниоткуда — он перехватил запястье Мориса ровно в тот момент, когда губы последнего почти коснулись её перчатки. Движение было молниеносным и хирургически точным: стальная хватка, от которой побелели костяшки Аластора и мгновенно покраснела кожа его коллеги. — Морис, — произнёс он, и его голос прозвучал мягко, почти ласково, как у человека, который гладит кошку, размышляя, не свернуть ли ей шею, — ты, кажется, забыл, что моя жена — не микрофон. Её не нужно трогать, чтобы она работала. И уж точно не нужно проверять, настоящий ли на ней шёлк. Поверь на слово: настоящий. Как и моё терпение. Которое, кстати, заканчивается. Морис замер. Его улыбка всё ещё держалась на лице, но уже скорее напоминала гримасу — мышцы рта продолжали растягивать губы, а глаза уже поняли, что представление окончено, и теперь пытались найти путь к отступлению. — Аластор, я же просто... это был жест вежливости... французская галантность, ничего более... — Конечно, — Аластор выпустил его запястье, но лишь для того, чтобы поправить манжету своего фрака — жест, который почему-то выглядел более угрожающим, чем прямая угроза. — А теперь, будь добр, прояви свою французскую галантность где-нибудь в другом месте. Министр, кажется, недосчитался одного гостя у стола с закусками. Возможно, это ты. Морис открыл рот, затем закрыл, затем снова открыл — и, не найдя в себе сил для достойного ответа, ограничился коротким кивком и исчез в толпе с такой скоростью, будто за ним гнались все демоны ада. Или, что более вероятно, один конкретный демон в чёрном фраке. Верджиния посмотрела на Аластора. Он поправлял манжету с таким видом, будто ничего не произошло, но она заметила, как пульсирует жилка на его виске. — Я могла бы справиться сама, — заметила она негромко. — Я знаю. Но тогда бы вы лишили меня удовольствия. А я, как вы знаете, очень ценю маленькие радости жизни. — Ваши маленькие радости, Аластор, — Верджиния поправила перчатку, на которой остались следы от его хватки, — обычно заканчиваются чьей-нибудь госпитализацией. Или, как минимум, сменой работы. — Исключительно тех, кто этого заслуживает, — парировал он, подавая ей руку и увлекая в сторону от места недавнего конфликта. — К тому же, вы не знаете Мориса так, как я. Он из тех людей, кто принимает доброту за слабость, а вежливость — за приглашение к панибратству. Если бы вы ответили сами — пусть даже самым остроумным способом, — он решил бы, что это флирт. Если бы промолчали — что вы его боитесь. Единственный язык, который он понимает, — это язык границ. А я только что начертил эти границы его собственной кровью. Метафорически, разумеется. Едва они сделали несколько шагов, как впереди, прямо на их пути, возникла фигура, которая заставила обоих замереть. Высокая женщина лет тридцати пяти, в платье цвета чёрного шампанского — с открытой спиной и таким глубоким декольте, что даже у Верджинии перехватило дыхание. Её тёмные волосы были убраны в замысловатую причёску, из которой, словно змеи из головы Медузы Горгоны, выползали сверкающие нити бриллиантов. Она выглядела так, будто только что сошла с полотна Боттичелли — если бы Боттичелли писал портреты адских герцогинь. — Аластор! — воскликнула она, и её голос прозвучал как низкий, тягучий контральто, пропитанный дымом дорогих сигар и шампанским. — Mon cher, я так надеялась встретить тебя здесь! Ты не представляешь, как я скучала! Она прижалась к нему всем телом — так, что это выходило далеко за рамки дружеского приветствия. Одна её рука обвила его шею, вторая легла на грудь, и она звонко, по-настоящему, расцеловала его в обе щеки, оставив на коже едва заметные следы тёмно-вишнёвой помады. — Селеста, — произнёс Аластор, и Верджиния заметила, как его спина напряглась под тканью фрака. — Здравствуй, дорогая. Ты, как всегда, появляешься в самый неожиданный момент. — О, ты же меня знаешь, — она наконец отстранилась, но лишь для того, чтобы взять его лицо в ладони и пристально всмотреться в глаза. — Ненавижу скучные вечера. А скучные вечера — это те, на которых нет тебя. Дай-ка посмотреть на тебя. Боже, ты стал ещё красивее. Как тебе это удаётся? Продал душу? Или, может быть, украл чью-то? — И то, и другое, — он аккуратно высвободил лицо из её рук, но она, казалось, не заметила этого жеста. Селеста рассмеялась — рассыпчато, как хрустальный дождь, — и вдруг перевела взгляд на Верджинию. Её глаза — ярко-зелёные, совершенно невероятного оттенка, какой бывает только у дорогого стекла или очень качественной лжи, — прошлись по фигуре Верджинии сверху вниз, задержались на лице и, наконец, встретились с её взглядом. — О! — воскликнула она, всплеснув руками. — А это что за милое создание рядом с тобой? Неужели та самая загадочная мадам Сен-Клер, о которой судачит весь Париж? Или мне следует сказать «Элизабет»? Я столько о вас слышала — и, признаться, ожидала увидеть кого-то... ну, знаете, более суровую. А вы просто душка. И где ты только откапал такое сокровище, Аластор? В каком-нибудь монастыре? Или украли прямо из-под венца у какого-нибудь бедного провинциального жениха?