Ночное созвездие 🌌

--- Глава 2. Рыба, крылья и потолок из камня Прошёл месяц. Или два? Катя сбилась со счёта на восемнадцатый день — когда перестала чертить зарубки на стене пещеры, потому что поняла: разницы нет. Время здесь измерялось не цифрами на телефоне, а тем, как солнце ползло по своду её каменного дома, оставляя золотистые полосы на полу. Дом. Она впервые подумала об этом слове всерьёз. Пещера находилась в западной части острова, там, где скалы поднимались из земли как огромные зубы. Со стороны моря вход был почти незаметен — узкая расщелина, заросшая кустарником, которую легко было пропустить. Но стоило протиснуться внутрь (сначала она застревала плечами — крыльями, чёрт возьми, — теперь входила с закрытыми глазами), как пространство раскрывалось. Главный зал был размером с её старую однушку в хрущёвке. Свод поднимался метров на пять, в самой высокой точке. Стены — тёмный, влажный сланец, в котором поблёскивали вкрапления слюды. При свете дня, который пробивался сверху через естественную вентиляционную трещину, эти блёстки горели как звёзды. Катя обустроилась основательно. Самое глубокое место, у дальней стены, она выстелила мхом — толстым слоем, сухим и пружинистым. Сверху натаскала перьев — птицы на острове линяли, и она собирала их после утренней пробежки. Получилось что-то среднее между гнездом и гамаком. Сначала она спала, свернувшись клубком, как собака. Теперь — вытягивалась вдоль стены, хвост закидывала на бортик из камня. Справа от входа был «склад». Катя стащила туда всё, что казалось полезным: плоские камни (чтобы лежать на них, когда болели суставы после полётов), цепкие корни (с ними было весело играть — она даже не знала, зачем), запас рыбы, которую она вялила на солнце. Вялила сначала случайно — забыла пару рыбин у входа, ветер их просушил. Оказалось, вкусно. И не портится три дня. Самое любимое место в пещере — выступ у стены, откуда было видно и вход, и небольшое озерцо в глубине. Туда сочилась дождевая вода, собираясь в естественную чашу. Катя пила из неё, умывалась (ощущение влаги на морде было странно приятным), а иногда просто лежала рядом, глядя на своё отражение. Голубые глаза из темноты смотрели на неё иронично. «Ну как ты, девочка? Ещё не сошла с ума?» — Пока нет, — отвечала она вслух. Голос больше не был скрежещущим. Она научилась им управлять — как самым тонким инструментом. Могла шипеть, щёлкать, урчать и даже издавать нечто среднее между кошачьим мурлыканьем и гудением трансформаторной будки. Иногда она разговаривала с отражением. Это не считалось безумием, если ты одна на острове. Это считалось терапевтичным. --- Летать получалось лучше. Не идеально — всё ещё далеко до того изящества, с которым двигался Беззубик в её смутных воспоминаниях, — но прогресс радовал. Катя больше не врезалась в деревья. Не путала восходящие потоки с нисходящими. И даже перестала инстинктивно закрывать глаза, когда отрывалась от земли. Её техника была… своеобразной. Она не парила грациозно, как хищная птица. Она летала как ворона, которая только что поняла, что у неё есть крылья, и теперь проверяет, на что они способны. Взмахи резкие, короткие. Набор высоты — мучительный, с постоянным чувством, что вот-вот сорвёшься. Развороты — широкие, неуклюжие, с хвостом, который вечно тянул в противоположную сторону. Но она летала. Вот это было важно. Не просто планировала с обрыва, не просто прыгала с ветки на ветку. Она взлетала с земли. С разбега, с горки, с места — если дул сильный встречный ветер. Однажды, на двадцать пятый день, она поймала термик — горячий поток воздуха от нагретой солнцем скалы — и её подбросило вверх так неожиданно, что она вскрикнула от восторга. Фиолетовый огонь случайно вырвался из пасти и красиво рассыпался искрами над лесом. — Я — птица, — сказала она, кружа над островом. — Я ёбаная птица. Она не могла делать трюки. Ни мёртвых петель, ни крутых пике, ни мгновенных разворотов на сто восемьдесят градусов. Когда она пыталась повторить что-то сложное, тело не слушалось — крылья складывались не вовремя, хвост заклинивало, и она камнем летела вниз, чтобы в последний момент, обдирая брюхо о ветки, всё-таки выровняться. Одна такая попытка закончилась купанием в приливной луже и долгим, обиженным отряхиванием. — Беззубик, блин, — ворчала она, выплёвывая водоросли. — Коронный пируэт. Ага. У меня коронный штопор в землю. Но даже эти неудачи не отнимали радости. Потому что каждый день она могла чуть-чуть больше, чем вчера. Каждый день небо становилось чуточку роднее. И когда ветер дул в морду, а крылья несли её над островом, она чувствовала — не счастье, нет. Что-то более глубокое. Свободу. Непривычную. Почти пугающую. Но до острой боли желанную. --- С плазмой было сложнее. Катя могла стрелять. С самого начала — да, это получалось интуитивно, как кашлянуть. Но точность… о, точность была её личным адом. Она тренировалась каждый день по два-три часа. Поставила на берегу ряд камней — десять штук, от маленького (с кулак) до большого (с неё саму). Задача была простая: поразить все, двигаясь от первого к последнему. В первую неделю она попадала в два из десяти. На двадцатый день — в пять. К концу месяца — в семь, если была спокойна и не отвлекалась на птиц. Но попасть — это одно. Контролировать мощность — совсем другое. Маленький камень требовал короткого, точечного разряда. Вместо этого Катя часто выдавала сгусток, который разносил камень в пыль вместе с соседними тремя и прилегающей территорией. Она стояла потом, обожжённая мелким песком, и чувствовала себя неандертальцем, который вместо заточки палки просто взрывает весь лес. — Легче, — шептала она себе. — Представляй, что это не огонь, а… иголка. Тонкая. Осторожная. Иголка выходила кривой. Фиолетовая молния била не туда или разваливалась в полёте на искры. Однажды она так разозлилась, что выпалила серией — бах-бах-бах, почти как пулемёт, — и случайно подожгла куст, в котором спала зубастая птица. Птица вылетела оттуда ощипанная, злая, с обгоревшим хвостом и долго гонялась за ней по всему острову. — Это была не моя вина! — кричала Катя, убегая. — Ты не должна была спать в кусте, который похож на мишень! Птица не простила. Она ещё неделю косилась на неё из-за деревьев. Но были и прорывы. В один из дней, просто расслабившись и не думая о технике, Катя выпустила маленький, аккуратный сгусток, который попал прямо в центр самого маленького камня. Камень треснул, но не разлетелся. Она замерла. Потом ещё раз — снова центр. И ещё. — Ох ты ж, — прошептала она. Секрет оказался в дыхании. Если стрелять на выдохе, расслабленно, как будто выдуваешь дым из лёгких, плазма становилась послушной. Если на вдохе или с задержкой — била шрапнелью. Она запомнила это тактильное ощущение: глубоко в груди что-то щёлкало, переключалось, и поток энергии становился тоньше, контролируемее. Как будто внутри неё жила не просто бомба, а целый арсенал — и она только начинала разбираться в его устройстве. К концу месяца Катя могла уверенно поразить семь камней из десяти. И даже иногда выбирать мощность — снести валун или просто пощекотать его искрами. Но до мастерства было далеко. Беззубик в её воспоминаниях стрелял очередями, рикошетил плазмой от стен и делал это с лёгкостью фокусника. Она же пока что была ученицей первого класса музыкальной школы, которая рада, что взяла верную ноту. И это было нормально. Это даже нравилось. Потому что каждый день был маленькой победой. И она их считала не зарубками, а ощущениями. --- Охота стала отдельным приключением. Первые три дня Катя пыталась найти еду, которая не выглядела бы как нечто, только что вытащенное из воды. Птичьи яйца (находила редко, птицы прятали их хорошо). Какие-то съедобные коренья (жевала — горько, волокнисто, но не смертельно). Даже попробовала жуков (не рекомендует). Рыба оставалась единственным стабильным источником белка. Остров кишело ею в приливных бассейнах — ленивая, серебристая, с большими глупыми глазами. Проблема была в том, что Катя не ела сырую рыбу никогда в жизни. Ни в виде сашими, ни в виде строганины, ни даже в виде «ну, кусочек совсем маленький, просто попробуй». Она стояла над бассейном, смотрела на бьющуюся в мелкой воде рыбу и чувствовала, как желудок скручивает от голода, а мозг кричит: «Это сырое, в этом паразиты, это противно, у тебя же есть зубы, но не настолько же!» На четвёртый день голод пересилил. Она поймала небольшую рыбёшку (неловко, лапы ещё плохо слушались, она распугала полбассейна, прежде чем прихлопнула одну) и долго на неё смотрела. Рыба смотрела в ответ мутным глазом. — Прости, — сказала Катя и откусила голову. Вкус был… странным. Не противным — скорее чужим. Сырая рыба не пахла тем, к чему привыкло человеческое нёбо. Она была плотной, скользкой, с металлическим привкусом крови и моря. Язык (новый, длинный, тёмный) находил в этом что-то приятное — древнее, хищническое. Но разум всё ещё морщился. Она съела ещё три штуки. Челюсти работали автоматически, перемалывая кости и чешую. Желудок принял дар безропотно. После того дня она ела рыбу без отвращения, но и без удовольствия. Как лекарство. Как необходимость. Со временем появились любимые сорта — мелкая жирная рыбёшка, которая водилась у скал, и плоские, как блинчики, камбалы, которых легко ловить на мелководье. Но когда она впервые поймала крупного тунца — гонялась за ним полчаса, чуть не утонула, выволокла на берег, а потом поняла, что не знает, как его есть, потому что он больше её головы, — она села рядом с ним и тихо сказала: — Я — хищник. Я — дракон. Я должен радоваться такой добыче. Она не радовалась. Она чувствовала себя неловко. Как будто украла что-то, на что не имела права. Но съела. За два дня. Прямо на берегу, отрывая куски тёмного жирного мяса и запивая морской водой. К концу второго дня живот болел, но это был сытый, правильный живот. Катя облизнула окровавленную морду и вдруг заметила, что чешуя на груди блестит ярче, а крылья кажутся сильнее. Драконье тело благодарило её за настоящую, живую еду. Она погладила себя по боку когтем — небрежно, как гладят сытого кота. — Ладно, — сказала она. — Ты победило. Я буду есть рыбу. И с того дня охота перестала быть испытанием. Она стала рутиной. Даже — если честно признаться — чем-то вроде медитации. Утром, до того как солнце поднималось высоко, Катя выходила к берегу. Вода была прозрачной, почти стеклянной. Она заходила по брюхо, замирала, чувствуя лапами песок и течение. Рыба подплывала близко — дракон не ассоциировался у здешней фауны с опасностью. Ещё нет. Она била хвостом — резко, как плетью. Три рыбины всплывали брюхом вверх. Или ловила лапой — училась этому долго, сначала рыба выскальзывала, потом она поняла, что надо не хватать, а поддевать снизу. Иногда, если настроение было игривым, Катя стреляла плазмой в воду. Рикошетом можно было оглушить сразу косяк — но это было опасно, потому что однажды она так пережарила всю лагуну и осталась без завтрака. — Не жадничай, — учила она себя. — Бери столько, сколько съешь. Она брала. Ела — теперь уже с удовольствием, наслаждаясь вкусом сырого, тёплого, ещё бьющегося мяса. И уходила обратно в пещеру, отрыгивая кости у входа, чтобы не засорять дом. --- Ночи на острове были долгими. Когда солнце садилось, и последние розовые отблески таяли на воде, Катя выбиралась на скалу, садилась, поджав лапы, и смотрела на звёзды. Они здесь были другими — более яркими, более крупными, будто кто-то рассыпал их горстями. Иногда падала звезда, и она загадывала желание. «Пусть мама там не плачет слишком сильно». «Пусть у меня получится завтра сделать тот разворот». «Пусть я не встречу людей слишком скоро». Люди. Она почти забыла о них. Но дым с соседнего острова никуда не делся. Иногда — особенно в ветреные дни — запах доносился отчётливей: дым, железо, шерсть, и ещё что-то сладкое, похожее на мёд или смолу. Остров, где были люди, находился на востоке. В ясный день Катя видела его тёмную полоску на горизонте. Не близко. Неделя полёта, если бы она умела летать без остановки — а она не умела. Ей хватало сил на два часа в воздухе, потом крылья начинали дрожать, и приходилось садиться. Она не торопилась. Мир был большим, и она была в нём маленькой. Недостаточно сильной, недостаточно быстрой, недостаточно умной. Она помнила так мало — обрывки детских воспоминаний: мальчик, чёрный дракон, какая-то битва с гигантским драконом. Всё. Этого было недостаточно, чтобы строить планы. Но достаточно, чтобы знать: однажды ей придётся покинуть этот остров. Не сейчас. Может, через месяц. Может, через полгода. Когда она сможет летать как Беззубик — резко, бесшумно, с мёртвыми петлями и крутыми пике. Когда плазма будет слушаться бездумно, как вторая природа. Когда она перестанет вздрагивать от каждого шороха и скулить по ночам, думая о маме, о телефоне на асфальте, о той последней секунде, когда можно было не останавливаться поправить пальто. Она лежала в своей моховой постели, смотрела на светящийся слюдяной потолок и слушала, как море лижет берег. Жизнь была странной. Трудной. Иногда — до отчаяния одинокой. Но в ней было небо. И крылья. И голубые глаза в темноте, которые больше не казались ей чужими. — Завтра, — пообещала она себе, засыпая, — завтра я научусь делать тот чёртов разворот. Или не научусь. Но попробую. Луна заливала пещеру серебром. Где-то далеко, на другом острове, спали люди, которые ещё не знали, что на свете появилась вторая Ночная Фурия. С синими глазами. И с очень плохой памятью на сюжеты детских мультфильмов.