Последние мгновения в темноте.

Помни сидела в темноте, обнимая его в последний раз. В последний раз она обнимала Джекса. Личность, сознание — он не справился. Что осталось от него теперь? Только цифровая пустота. Где-то там, за пределами цирка, реальный человек всё ещё жив — но не эта копия, не этот ехидный призрак в фиолетовой шерсти. Помни осталась одна. Да, всё пойдёт дальше, они никогда не выберутся, но… Что дальше? Она даже представить не могла. И хотелось смеяться. Обнимать рассеявшуюся массу и смеяться — истерично, горько, до дрожи в пиксельных пальцах. От него уже ничего не осталось. Они сидели в комнате, в кромешной темноте, и она обнимала то, во что он превратился, потому что только в темноте такие субстанции находили покой. Рассеявшийся. Какая ирония: последние минуты своего существования он провёл в её объятиях и прямо в них исчез. Оставил её. Оставил их всех позади. Не захотел возвращаться, не захотел принять реальность, в которой очутился. Вот так он и умер в одиночестве. Это его вина. Но боль-то — жить с ней. Жить с этим набором кодов и цифр, со всем тем бредом, который они наконец осознали. Боль никуда не делась. Она просто стала частью её подпрограммы, ещё одной строчкой в бесконечном цикле шоу. А потом Кейн вернулся. Более спокойный, почти тихий. И все они продолжили жить. Кейн принял их — всех, кто остался. Считай, что они просто программы. Но хотя бы теперь можно было спокойно сделать вывод, который раньше не давался: это их дом. Кривой, нелепый, картонный, но дом. И для чёрной массы построили домик — специально, чтобы он хотя бы частично сохранил сознание. Кейн склеил его из старых декораций, кривовато, но от души. В дальнем углу зала, куда не добивал свет софитов, стоял этот маленький картонный приют. Вместо двери висела бархатная занавеска, расшитая серебряными звёздами, — они мерцали в такт дыханию чёрной массы внутри. Она переливалась фиолетовыми и тёмно-синими искрами, напоминая шерсть того, кто когда-то здесь смеялся. Рядом лежала подушка, принесённая Помни, и старый ключ, который никто не смел трогать. Пахло попкорном и сигаретами, хотя сигарет здесь никогда не было. Пока он спал, она иногда приходила к нему — просто полежать и поплакать. Утыкалась лицом в край пульсирующей тьмы и рассказывала, как прошёл день. Что Гэнгл снова плакала, но уже меньше. Что Зубл стащила у Кейна микрофон. Что Кингер назвал нового жука "Фиолетовый засранец" Масса молчала, но иногда чуть придвигалась ближе, и тогда Помни замолкала, закрывала глаза и просто лежала рядом. Это не было похоже на прощание. Скорее на продолжение. Джекс ушёл вперёд, в свою абстракцию, которую никто не мог понять. Но они не бросили его даже таким — спящим, чёрным, едва живым. Потому что цирк был домом. А из дома не выгоняют. Помни сидела в темноте, обнимая его в последний раз. В последний раз она обнимала Джекса. Личность, сознание — он не справился. Что осталось от него теперь? Только цифровая пустота. Где-то там, за пределами цирка, реальный человек всё ещё жив — но не эта копия, не этот ехидный призрак в фиолетовой шерсти. Помни осталась одна. Да, всё пойдёт дальше, они никогда не выберутся, но… Что дальше? Она даже представить не могла. И хотелось смеяться. Обнимать рассеявшуюся массу и смеяться — истерично, горько, до дрожи в пиксельных пальцах. От него уже ничего не осталось. Они сидели в комнате, в кромешной темноте, и она обнимала то, во что он превратился, потому что только в темноте такие субстанции находили покой. Рассеявшийся. Какая ирония: последние минуты своего существования он провёл в её объятиях и прямо в них исчез. Оставил её. Оставил их всех позади. Не захотел возвращаться, не захотел принять реальность, в которой очутился. Вот так он и умер в одиночестве. Это его вина. Но боль-то — жить с ней. Жить с этим набором кодов и цифр, со всем тем бредом, который они наконец осознали. Боль никуда не делась. Она просто стала частью её подпрограммы, ещё одной строчкой в бесконечном цикле шоу. А потом Кейн вернулся. Более спокойный, почти тихий. И все они продолжили жить. Кейн принял их — всех, кто остался. Считай, что они просто программы. Но хотя бы теперь можно было спокойно сделать вывод, который раньше не давался: это их дом. Кривой, нелепый, картонный, но дом. И для чёрной массы построили домик — специально, чтобы он хотя бы частично сохранил сознание. Кейн склеил его из старых декораций, кривовато, но от души. В дальнем углу зала, куда не добивал свет софитов, стоял этот маленький картонный приют. Вместо двери висела бархатная занавеска, расшитая серебряными звёздами, — они мерцали в такт дыханию чёрной массы внутри. Она переливалась фиолетовыми и тёмно-синими искрами, напоминая шерсть того, кто когда-то здесь смеялся. Рядом лежала подушка, принесённая Помни, и старый ключ, который никто не смел трогать. Пахло попкорном и сигаретами, хотя сигарет здесь никогда не было. Пока он спал, она иногда приходила к нему — просто полежать и поплакать. Утыкалась лицом в край пульсирующей тьмы и рассказывала, как прошёл день. Что Гэнгл снова плакала, но уже меньше. Что Зубл стащила у Кейна микрофон. Что Кингер назвал нового жука "Фиолетовый засранец" Масса молчала, но иногда чуть придвигалась ближе, и тогда Помни замолкала, закрывала глаза и просто лежала рядом. Это не было похоже на прощание. Скорее на продолжение. Джекс ушёл вперёд, в свою абстракцию, которую никто не мог понять. Но они не бросили его даже таким — спящим, чёрным, едва живым. Потому что цирк был домом. А из дома не выгоняют. — Джекс, — произнесла она его имя в последний раз.