Операция «Полная ставка»

«В жизни каждого человека есть моменты, когда время замирает. Это затишье перед бурей — минуты или дни, которые кажутся спокойными, но на самом деле полны скрытого напряжения. Воздух сгущается, облака собираются, но гром ещё не грянул. Для Ирины Павловой и Константина Лазарева таким затишьем стали последние дни перед поездкой в Казань. Каждый из них знал: что-то изменится. Но никто не знал, что именно».

--- Ординаторская. Раннее утро. Костя пришёл в Склиф затемно, как и все последние дни. Сегодня он был особенно напряжён — в кармане пиджака лежал телефон с записью, способной уничтожить Максима Юрьевича. Он прокручивал в голове варианты действий: показать Павловой сейчас? Подождать? Использовать как рычаг давления? Каждый вариант таил риски, и Костя колебался. В ординаторской уже сидели Брагин с Куликовым. Брагин, как всегда, размахивал руками и что-то бурно обсуждал. — ...нет, вы посмотрите на эти новые правила! Теперь историю болезни нужно заполнять в трёх экземплярах! Три экземпляра, Серёга! Как будто у нас бумаги не хватает на другие дела. — Олег, ты опять раздуваешь из мухи слона, — Куликов зевнул. — Заполнишь три, делов-то. — Делов-то, — передразнил Брагин и, заметив Костю, мгновенно переключился: — О, Костик! Ты чего такой загадочный? Как шпион на задании. Опять следишь за нашим «помощником»? Костя поставил на стол свой стаканчик с кофе, второй, как обычно, оставил у края — для Нины Дмитриевны. — Не трави душу, Олег. Я сегодня в хорошем настроении. — В хорошем? — Брагин прищурился. — С каких пор ты в хорошем настроении, когда Павлова тебя с утра до вечера гоняет с этим проектом? — Может, именно поэтому, — Костя пожал плечами. — Когда я работаю с ней, я чувствую, что делаю что-то важное. Настоящее. — О-о, — протянул Брагин. — «С ней». Ты слышал, Серёга? Он уже «с ней» работает. А скоро, глядишь, и «с ней» в Казань поедет. — Олег, заткнись, — Костя бросил в него скомканной салфеткой, но без злости. — Мы обсуждали это сто раз. Это работа. Только работа. — Костик, — Брагин покачал головой с видом умудрённого жизнью человека, — я тебя умоляю. «Только работа» не заставляет мужчину приходить на час раньше и сиять, как начищенный самовар. Ты влюблён. Признай это хотя бы себе. Костя ничего не ответил, только мотнул головой и углубился в свои бумаги. Но слова Брагина засели в голове занозой. «Ты влюблён. Признай это хотя бы себе». Он пытался отрицать это месяцами. Пытался убедить себя, что его забота о ней — просто профессиональная солидарность, его ревность к Максиму Юрьевичу — просто инстинктивная защита своей территории, его желание быть рядом — просто... просто что? Он запустил руку в карман, нащупал телефон. Запись была там. Железное доказательство. И если понадобится, он использует его, не задумываясь. Потому что эта женщина — его начальница, его наставница, его... возможно, Брагин прав. Вошла Нина Дмитриевна с неизменной кипой карточек. Она, как всегда, сразу оценила обстановку: Брагин, разглагольствующий о бумажной волоките, Куликов, закатывающий глаза, Костя, напряжённый, как струна. — Константин Германович, — она взяла стаканчик с кофе, — Ирина Алексеевна сегодня рано пришла. И очень бледная. Ей это пригодится. — Спасибо, Нина Дмитриевна. Она задержала на нём свой всезнающий взгляд. — У вас вид человека, который задумал что-то опасное. Будьте осторожны. И с помощником, и с ней. Сейчас непростое время. — Я всегда осторожен, — ответил Костя. — Нет. Вы всегда рискуете. Но, возможно, именно это ей и нужно. Она ушла, оставив Костю в задумчивости. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что Нина Дмитриевна видит всё. Всё, что он так тщательно пытается скрыть. --- Приёмная перед кабинетом Павловой. Костя направился к кабинету Павловой, но у двери снова замер. Максим Юрьевич стоял, склонившись над столом, и пытался вставить ключ в замочную скважину. Ключ не подходил — Павлова, видимо, сменила замок после вчерашнего разговора. — Доброе утро, Максим Юрьевич, — произнёс Костя ледяным тоном. — Пытаетесь попасть в кабинет Ирины Алексеевны? Без неё? Помощник резко выпрямился и обернулся. На его лице мелькнуло раздражение, но он быстро овладел собой. — Доброе утро, Константин Германович. Я просто хотел подготовить документы к её приходу. Это моя работа. — Ваша работа не включает несанкционированный доступ в кабинет главврача, — отрезал Костя. — Ирина Алексеевна сама решает, кого пускать, а кого нет. И, как видите, она сменила замок. Интересно, почему? Максим Юрьевич побледнел. — Это недоразумение. — Недоразумение, — повторил Костя, делая шаг ближе. — Странное слово. Я бы назвал это по-другому. Но мы, хирурги, люди прямые. Мы предпочитаем точные формулировки. — Константин Германович, — голос Максима Юрьевича стал жёстче, — вам не кажется, что вы превышаете свои полномочия? Вы хирург, а не служба безопасности. — А вы — помощник, а не следователь, — парировал Костя. — Но что-то я не вижу, чтобы вы помогали. Я вижу, что вы шпионите. И это, Максим Юрьевич, только начало. Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними искрил. Костя видел, как на виске помощника запульсировала жилка. Потом Максим Юрьевич медленно, очень медленно убрал ключ в карман. — Вы долго не продержитесь, Лазарев, — сказал он тихо. — Ваша опека над Ириной Алексеевной выглядит подозрительно. Очень подозрительно. — Пусть выглядит как угодно, — ответил Костя. — Мне плевать. Но если вы ещё раз приблизитесь к её кабинету без её разрешения, я лично позабочусь о том, чтобы ваша командировка в Склиф закончилась раньше запланированного. И поверьте, у меня есть для этого все основания. Он выразительно похлопал по карману, где лежал телефон. Максим Юрьевич проследил за его жестом, и на его лице промелькнул страх — быстрый, почти неуловимый, но Костя его заметил. И улыбнулся. Холодной, опасной улыбкой хирурга, который знает, куда нанести разрез. Дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Павлова. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, и её глаза метали молнии. — Опять вы двое. Что на этот раз? — Ничего, Ирина Алексеевна, — Максим Юрьевич мгновенно преобразился в саму любезность. — Мы просто обсуждали рабочие моменты. — Рабочие моменты, — повторила она, глядя на Костю. — Лазарев? — Именно так, — Костя кивнул. — Я напомнил Максиму Юрьевичу, что доступ в ваш кабинет — только с вашего разрешения. — Я ценю вашу заботу, — ответила она ледяным тоном, — но у меня есть рот, чтобы говорить, и уши, чтобы слышать. Я сама решу, кому и когда входить в мой кабинет. Оба свободны. Максим Юрьевич, бросив на Костю быстрый взгляд — смесь ненависти и страха, — удалился. Костя остался стоять. — Вы ещё здесь, Константин Германович? — Я принёс кофе, — он кивнул на стаканчик, который Нина Дмитриевна уже успела поставить на её стол. — И хотел убедиться, что у вас всё в порядке. — В порядке, — она подошла к столу, взяла стаканчик. — Хотя после ваших утренних перепалок с моим помощником у меня начинает дёргаться глаз. — Простите, — Костя виновато пожал плечами. — Но он действует мне на нервы. Он крутится вокруг вас, как... — Как кто? — она приподняла бровь. — Как стервятник, — честно ответил Костя. — И я не могу спокойно на это смотреть. — Константин Германович, — она сделала глоток кофе, и он заметил, как на мгновение её лицо смягчилось, — я сама могу за себя постоять. Я делаю это уже много лет. И ваша защита мне не нужна. — Я знаю, что вы можете, — ответил он. — Но это не значит, что вы должны делать это в одиночку. Она замерла, не донеся стаканчик до рта. Потом медленно поставила его на стол. — Идите работайте, Лазарев. У нас через десять дней конференция. Не отвлекайтесь. Он кивнул и вышел. Но когда дверь уже закрывалась, ему послышалось тихое, почти беззвучное: «Но спасибо». Или это был сквозняк. --- Кабинет Павловой. Утро. Ирина сидела за столом, обхватив стаканчик с кофе двумя руками, и смотрела в одну точку. Пальцы подрагивали — сказывались две почти бессонные ночи подряд. Вчерашняя операция, потом бумаги, потом этот звонок из Минздрава с очередными дурацкими вопросами по статистике осложнений. Она чувствовала, как усталость накапливается в костях, делая каждое движение тяжёлым и вязким. Но сейчас она думала не об усталости. Она думала о Лазареве. Вернее, о том, что она не могла о нём не думать. Он сказал: «Это не значит, что вы должны делать это в одиночку». Сказал так просто, так естественно, будто это само собой разумелось. А она... она чуть не поблагодарила его вслух. Чуть не позволила себе показать, что его слова что-то для неё значат. Это было опасно. Очень опасно. Она сделала ещё глоток кофе и поморщилась. Остыл. Но даже остывший, он был вкуснее всего, что она пробовала за последние дни. Может, потому что его принёс он. Может, потому что в этом простом жесте было больше тепла, чем во всех словах, которые она слышала за последний год. «Прекрати, Павлова», — приказала она себе. Но мысли не слушались. --- Конференц-зал. Планёрка. Планёрка проходила в обычном режиме, но сегодня, вопреки обыкновению, в зале чувствовалось что-то новое. Павлова была всё так же строга, всё так же холодна, но когда она заговорила о предстоящей конференции, в её голосе проскользнула тень гордости. — Коллеги, — начала она, — через десять дней в Казани откроется Всероссийская конференция по неотложной сосудистой хирургии. От нашего института будет представлен проект «Гибридный доступ при сочетанных сосудистых травмах: инновационный протокол». Основной докладчик — Константин Германович Лазарев. Я — научный руководитель и соавтор. В зале повисла пауза. Брагин удивлённо приподнял брови. Куликов замер с чашкой в руке. Ханина беззвучно открыла рот. Нина Дмитриевна, сидевшая в углу, чуть заметно улыбнулась. — Костик — докладчик? — первым опомнился Брагин. — На всероссийской конференции? — Брагин, — Павлова сверкнула на него глазами, — если у вас есть замечания по существу, говорите. Если нет — молчите. — Никак нет, Ирина Алексеевна! — Брагин вытянулся. — Просто... это же честь для всего отделения! — Это честь для института, — поправила она. — И я надеюсь, что Константин Германович оправдает доверие. А теперь — к текущим делам. Планёрка покатилась дальше, но никто уже не слушал. Все переглядывались, и взгляды были полны смысла. Лазарев и Павлова едут в Казань. Вдвоём. На несколько дней. Это была новость, которая затмила всё остальное. После планёрки Костя догнал Павлову в коридоре. — Ирина Алексеевна! Она остановилась, но не обернулась. — Да, Лазарев? — Почему вы не хотите докладывать сами? Это ваш проект не меньше, чем мой. Даже больше. Вы его научный руководитель. Вы должны стоять на трибуне. Она медленно повернулась. — Константин Германович, я уже много раз стояла на трибунах. Достаточно для одной жизни. А вы — нет. Я хочу, чтобы вас услышали. Вы это заслужили. Ваша идея, ваша работа, ваш риск. Я просто... направила. — Вы не просто направили, — возразил он. — Вы поддержали меня, когда никто не верил. Вы работали над этим проектом до ночи, перепроверяли каждую цифру, правили каждую строчку. Это наш проект. И я хочу, чтобы вы тоже получили заслуженное признание. Она смотрела на него и молчала. Он видел, как в её глазах борются холод и что-то ещё, чему она не давала выхода. — Лазарев, — сказала она наконец, — я тронута вашим... благородством. Но решение принято. Вы — докладчик. Я — соавтор. И если вы ещё раз попытаетесь спорить со мной по этому вопросу, я отстраню вас от проекта и поеду одна. — Вы этого не сделаете, — сказал он и улыбнулся. — Вы не умеете делать доклады. Вы умеете только командовать и критиковать. Она прищурилась, но ему показалось, что уголок её рта дрогнул. — Идите работайте, Лазарев. У вас десять дней на подготовку. — Слушаюсь. Он развернулся и пошёл по коридору, но успел услышать, как она добавила в спину: — И, Константин Германович... подготовьтесь хорошо. Он обернулся и подмигнул — быстро, чуть заметно, но она заметила. И нахмурилась. Но он успел увидеть, как её щёки чуть порозовели. И это была лучшая награда. --- Кафе на окраине Москвы. Максим Юрьевич и Алла Витальевна. Максим Юрьевич сидел за дальним столиком в маленьком, почти пустом кафе. Он нервничал — проверял телефон, оглядывался, поправлял очки. Ему предстояла встреча, которой он одновременно ждал и боялся. Алла Витальевна появилась ровно в назначенное время. Высокая, сухощавая, в дорогом чёрном пальто, с выражением лица, которое говорило: «Я привыкла получать то, что хочу». Она была из тех женщин, которые не прощают обид и не забывают поражений. Пост главврача в Склифе должен был достаться ей. Она готовила документы, заручалась поддержкой, строила планы. И тут появилась Павлова — выскочка, которая прошла по головам, используя свои связи и репутацию. Алла Витальевна не забыла этого. Не простила. И не собиралась оставлять просто так. — Максим, — она села напротив, не снимая перчаток, — надеюсь, у вас хорошие новости. Я жду уже месяц. Месяц, за который Павлова укрепила свои позиции, получила грант и готовит проект на конференцию. Вы понимаете, что если она выступит в Казани, её уже никто не сдвинет? — Понимаю, Алла Витальевна, — Максим Юрьевич нервно откашлялся. — И я работаю. Но ситуация осложняется. У Павловой появился... защитник. — Кто? — Лазарев. Константин Германович. Хирург. Талантливый, надо признать. И очень привязанный к ней. — Привязанный в каком смысле? — Алла Витальевна прищурилась, и её взгляд стал острым, как скальпель. — В профессиональном, — поспешно ответил Максим Юрьевич. — Они вместе работают над проектом для конференции. И он очень бдителен. Я пытался получить доступ к документам, но он мне помешал дважды. Алла Витальевна помолчала, обдумывая информацию. — Значит так. Конференция не должна состояться. Точнее, проект не должен быть представлен. У вас есть план? — Да. Я подменю папку с финальной версией проекта. Там будут неверные цифры, ошибочные расчёты. Комиссия не примет такую заявку. И тогда... — Тогда Павлова опозорится, а Лазарев будет выглядеть некомпетентным. Это хорошо. Но недостаточно. Мне нужно что-то, что уничтожит её репутацию окончательно. Найдите компромат. Личный. Что-то, что можно использовать против неё. — Я пытался, — Максим Юрьевич поморщился. — Но она чиста. Как стекло. Никаких сомнительных связей, никаких скандалов, никаких финансовых нарушений. Единственное, что можно поставить ей в упрёк, — её отношения с Лазаревым. Но они настолько профессиональны внешне, что... — Внешне, — перебила Алла Витальевна. — А внутри? Может быть, они спят вместе, а мы об этом не знаем? — Я не могу доказать. — Так докажите. Конференция через десять дней. У вас есть время. Используйте его с умом. Если проект провалится, и у нас будет компромат, Павлова уйдёт в течение месяца. А вы... — она впервые улыбнулась, но улыбка эта была холодной и ничего не обещала, — вы получите должность зама. И, возможно, большее. Она поднялась и вышла, оставив Максима Юрьевича одного. Он смотрел на пустой стул и думал, что ему нужно ускориться. Иначе всё пойдёт прахом. И он останется ни с чем — между двух огней, без должности, без покровительства, без будущего. --- Квартира Кости. Сборы. Вечером, за три дня до отъезда, Костя стоял посреди гостиной и вертел в руках чемодан. Вещей было немного: пара рубашек, джинсы, костюм для выступления, носки, ботинки. Он укладывал их хаотично, без всякой системы, и думал о том, что завтра — последний день подготовки. А потом — Казань. И она. Рядом. На несколько дней. В комнату заглянул Илья. — Пап, ты чего чемодан мучаешь? Он же пустой почти. — Не лезут носки, — буркнул Костя. — А ты их по бокам засунь, — Илья подошёл и ловко переложил вещи. — Вот, смотри, рубашки — на дно, носки — по бокам, костюм — сверху. И всё помещается. — Когда ты научился собирать чемоданы? — удивился Костя. — Бабушка научила. Когда мы с ней в Сочи летали, помнишь? Она сказала, что ты не умеешь, и научила меня. Чтобы я тебя контролировал. Костя рассмеялся. Илья всегда умел поднять ему настроение. — Сынок, — он сел на диван и похлопал рядом с собой, — иди сюда. Поговорим. Илья сел. Костя обнял его за плечи. — Ты не волнуйся за меня, хорошо? Я уеду всего на несколько дней. Ты будешь у бабушки с дедушкой. Они тебя обожают. — Я знаю, — Илья улыбнулся. — Я только рад. Они меня всегда кормят пирогами и разрешают смотреть телевизор допоздна. — Только не увлекайся телевизором. И уроки делай. — Пап, ты говоришь как бабушка. — Ну, значит, я хороший отец. Илья помолчал, потом внимательно посмотрел на отца. — Пап, ты волнуешься перед поездкой. Я вижу. Но ты же не из-за конференции волнуешься, да? Костя вздохнул. От этого мальчишки ничего не скроешь. — Не из-за конференции, — признался он. — Из-за Ирины Алексеевны? — Да. — Ты боишься, что что-то пойдёт не так? — Не знаю. Я боюсь, что всё пойдёт так, как должно. И тогда... тогда всё изменится. — А это плохо? — Илья склонил голову набок. — Не знаю, — честно ответил Костя. — Может, и хорошо. Но страшно. — Пап, — Илья взял его за руку, — ты же Лазарев. Лазаревы ничего не боятся. Ты сам говорил. — Говорил, — Костя усмехнулся. — Но это было до того, как я встретил Ирину Павлову. — Она такая страшная? — Она такая... — он запнулся, подбирая слово, — ...невероятная. Илья задумчиво кивнул. — Пап, ты просто будь собой. Не пытайся изображать кого-то другого. И не давай ей повода назвать тебя «Константином Германовичем». Костя рассмеялся. Илья попал в самое яблочко. — Спасибо, сынок. Ты у меня мудрый. — Это гены, — Илья улыбнулся. — Лазаревские. --- Ординаторская. Поздний вечер. Работа над проектом. За два дня до отъезда Костя и Павлова сидели в опустевшей ординаторской, склонившись над финальной версией проекта. На столе громоздились папки, распечатки, схемы. Часы показывали начало одиннадцатого, но ни один из них не спешил уходить. — Здесь всё хорошо, — сказала Павлова, перелистывая последний раздел. — Вы пересчитали коэффициенты, учли возрастной фактор, добавили антибиотикопрофилактику. Это... хорошо. — «Хорошо»? — Костя усмехнулся. — Ирина Алексеевна, это лучший комплимент, который вы мне делали. — Я не делала комплиментов. Я констатировала факт. — Ну конечно. Она отложила бумаги и посмотрела на него. Её глаза были уставшими, но в них горел тот самый острый, профессиональный интерес, который восхищал Костю больше всего. — Константин Германович, — сказала она, и он снова вздрогнул, — этот проект — лучшее, что я видела за последние годы. И не только в нашем институте. Если всё пройдёт хорошо, у нас есть шанс на публикацию в серьёзном журнале. Возможно, на международном. — У нас? — переспросил он. — У вас, — поправилась она. — Я оговорилась. — Нет, — он покачал головой. — Вы не оговорились. Это наш проект. И я не позволю вам умалять свою роль. Вы дали мне шанс, когда я уже почти отчаялся. Вы работали со мной ночами. Вы правили каждую строчку. Без вас ничего бы не вышло. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом тихо произнесла: — Лазарев, я всего лишь делала свою работу. — Нет, — снова сказал он. — Вы делали гораздо больше. Вы поверили в меня. А это... — он запнулся, — это дорогого стоит. В ординаторской повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как жужжит лампа под потолком. Ирина смотрела на Костю, и в её глазах он не видел привычного льда. Только усталость и что-то ещё, чему она сама не могла дать названия. — Вы очень упрямый человек, Лазарев, — сказала она наконец. — Я заметила это ещё десять лет назад, когда вы были ординатором. — А вы были самой строгой заведующей в моей жизни, — ответил он. — Но самой лучшей. — Я и сейчас строгая. — Я знаю. И поэтому я всё ещё здесь. Вы не даёте мне расслабиться. — И не дам, — она чуть заметно усмехнулась. — Идите спать, Константин Германович. Завтра последний день перед отъездом. Нужно всё успеть. Он встал, но у двери обернулся. — Ирина Алексеевна. — Да? — Спасибо. За всё. Она кивнула, не поднимая глаз. Но когда дверь закрылась, она ещё долго сидела, глядя на пустой стул, на котором только что сидел он. --- Ночной коридор. Саботаж. За день до отъезда Костя задержался в больнице допоздна. Он проверил последние расчёты, распечатал финальную версию, упаковал папку в плотный конверт и оставил на столе Павловой перед сном. Всё было готово. Оставалось только дождаться утра и вылететь в Казань. Но, проходя по коридору, он заметил тень. Тень, которая двигалась в сторону кабинета Павловой. Костя замер, прижавшись к стене. В коридоре горели только тусклые ночные лампы, и в их свете он узнал знакомый силуэт. Максим Юрьевич. Снова. Помощник оглянулся по сторонам и, убедившись, что никого нет, достал из портфеля папку — точно такую же, как та, что Костя оставил на столе Павловой. Потом осторожно открыл дверь кабинета и вошёл. Костя вытащил телефон, включил камеру и шагнул ближе. Он видел, как Максим Юрьевич подошёл к столу, открыл конверт, достал финальную версию проекта и заменил её на другую папку — ту, что принёс с собой. Потом аккуратно запечатал конверт и убрал настоящий проект в свой портфель. Всё это заняло не больше минуты. Костя снимал каждое движение. Чётко, методично, как учили его в операционной. Когда помощник вышел из кабинета и двинулся по коридору, Костя шагнул из тени. — Добрый вечер, Максим Юрьевич. Помощник замер, как вкопанный. Его лицо побелело, а руки, сжимавшие портфель, задрожали. — Лазарев? — его голос сорвался на фальцет. — Что вы здесь делаете? — А вы? — Костя подошёл ближе. — Я видел, что вы сделали. Вы подменили проект. Наш проект. Который мы готовили два месяца. Вы заменили его на подделку. — Это... это ложь! Вы ничего не докажете! — Не докажу? — Костя поднял телефон. — Я снял всё на видео. Как вы заходили в кабинет, как вы подменяли документы, как вы прятали настоящий проект в свой портфель. У меня есть запись. И завтра утром она будет на столе у Ирины Алексеевны. А потом — в Минздраве. И у вашей... покровительницы, Аллы Витальевны. Максим Юрьевич побледнел так, что его лицо стало серым, как полотно. — Вы... вы не посмеете. Меня назначили сюда. У меня связи! — Связи, — повторил Костя и сделал последний шаг. Теперь они стояли вплотную — Костя нависал над помощником, и в его глазах горел холодный, опасный огонь. — Связи вам не помогут, когда я покажу эту запись. И знаете, что я хочу вам сказать напоследок? Максим Юрьевич молчал, его трясло. — Если вы ещё раз приблизитесь к Ирине Алексеевне — хоть на шаг, хоть на слово, — я не просто покажу запись в Минздрав. Я набью вам морду. Собственноручно. Как хирург хирургу. Он развернулся и пошёл прочь, оставив Максима Юрьевича в пустом коридоре — раздавленного, побеждённого, со связанными руками. --- Кабинет Павловой. Утро дня отъезда. Костя зашёл к ней раньше обычного. Павлова сидела за столом, уже собранная, с чашкой кофе в руке. Перед ней лежал конверт с проектом — настоящим, который он успел вернуть на место ночью, предварительно изъяв подделку и бросив её в шредер. О саботаже он ей рассказывать не стал — решил, что для начала достаточно будет поговорить с глазу на глаз после конференции, в спокойной обстановке. — Доброе утро, Ирина Алексеевна. — Доброе утро, Константин Германович. — Всё готово? — он кивнул на конверт. — Да. Я проверила ещё раз. Всё в порядке. Вылет через четыре часа. — Я заеду за вами. Во сколько? — В девять. Не опаздывайте. — Ни за что, — он улыбнулся. Она посмотрела на него и вдруг сказала совершенно серьёзно: — Константин Германович. Я знаю, что вы что-то скрываете. Что-то, связанное с Максимом Юрьевичем. Вы не хотите мне говорить — ваше право. Но я хочу, чтобы вы знали: я не слепая. Я вижу. И я ценю. Он опешил. Такого откровения он не ожидал. — Ирина Алексеевна, — начал он, но она подняла руку. — Не сейчас. После конференции. А сейчас — сосредоточьтесь на проекте. Это самое важное. — Хорошо. Он вышел из кабинета, но в груди разливалось тепло. Она видела. Она знала. И она ценила. Это было больше, чем он мог мечтать. --- Вечер. Квартира Кости. Канун отъезда. Костя сидел на кухне и пил чай. Чемодан был собран. Билеты лежали на тумбочке. Утром они вылетают в Казань. Вдвоём. На четыре дня. Он думал о том, что скажет на конференции. Думал о том, как будет стоять на трибуне, а она будет сидеть в зале и смотреть на него. Думал о том, что будет после. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Ильи: «Пап, удачи завтра. Я в тебя верю. Покажи им всем! И передавай привет Ирине Алексеевне. Скажи, что я сказал: «Не вздумайте называть его Константином Германовичем». Костя рассмеялся. В это же время Ирина сидела в своей пустой квартире, закутанная в его старый кардиган, и смотрела на два билета на самолёт. Казань. Завтра. Они будут вдвоём. И она не знала, что страшнее: то, что может случиться, или то, чего она сама ждёт.