Лагерь связавшись двух парней

Валера проснулся за час до будильника. Это было привычное чувство — когда в голове уже звенит невидимый звонок, а стрелки ещё показывают полшестого. Он полежал с открытыми глазами, глядя в побелевший от времени потолок. Над головой висела старая люстра с одной перегоревшей лампочкой — Вероника всё обещала заменить, но руки никак не доходили. Комната пахла книгами и чем-то ещё — может быть, старыми обоями, может быть, самим временем. На стуле аккуратно висела отглаженная форма. Рядом с ней — галстук, повязанный специальным узлом, которому его научил Игорь. «Пионерский, — сказал тогда Игорь. — Всегда завязывай так. Чтобы не развязывался в самый неподходящий момент». Валера усмехнулся своим мыслям. В школе было много неподходящих моментов. И почти все они почему-то случались именно с ним. Валера встал, прошёл босиком по холодному паркету к окну. Небо медленно светлело, приобретая призрачные оттенки серого и лилового. Где-то вдалеке проехала машина, её фары на мгновение выхватили из темноты силуэты деревьев. Валера закрыл глаза, пытаясь представить себе лица тех, с кем предстояло встретиться. Важные люди, с большими капиталами и ещё большими амбициями. Но Валера знал — сегодня не будет ничего обычного. Он умылся холодной водой, долго смотрел на себя в запотевшее зеркало. Мальчик с слегка волнистыми и растрёпанными волосами, с тонкими, почти девичьими чертами лица. Отличник. Староста. Заместитель первого секретаря в вопросах работы с молодёжью — звучало громко, а на деле означало только то, что его будут таскать на все скучные собрания и заставлять писать отчёты, которые никто не читает. Валера ветр лицо полотенцем и вяло зашёл в комнату,взяв форму,что весела на вешалке.Он надел форму — рубашка, жилетка, брюки. Всё сидело идеально, будто сшито на заказ. Вероника следила за этим. Она вообще за всем следила — за его завтраками, за формой, за оценками, за тем, засыпает ли он вовремя. Иногда ему казалось, что она боится потерять его так же, как потеряла кого-то раньше. Может быть, себя. Значок ВЛКСМ он повесил на грудь последним. Пальцы задержались на холодном металле, скользнули по гладкой поверхности флажка, по почти незаметной царапине.Подарок отца. Единственное, что осталось от человека, которого он почти не помнил — только тихий говорящий голос маму,что папа на работе,и это в детстве звучало так успокаивающее,а сейчас вызывало только жалоть к родной матери.Помнил он его смех. Гулкий, раскатистый смех, когда они играли в шахматы на летней веранде. — Валерка! Завтракать! — крикнула Вероника из кухни. Он сунул папку с речью Плоткина в рюкзак, хотя знал, что не откроет её до самого последнего момента. Оттягивал. Как всегда. На кухне пахло блинами. Вероника стояла у плиты, переворачивая румяные круги на сковороде. Вчерашняя усталость никуда не делась — она залегла под глазами фиолетовыми тенями, спряталась в складках губ. Но она улыбалась. Ради него. — Садись, — сказала она, кивнув на стол. — Есть хочешь? — Не очень... — А надо. У тебя сегодня контрольная по математике, не забыл? Голодный мозг хуже соображает. Валера сел. Блины были с творогом — его любимые. Вероника вообще всё помнила. Что он любит, что не любит, от чего у него начинается мигрень, а от чего — просто плохое настроение. Игорь говорил, что она слишком его опекает. Вероника отвечала: «У него больше никого нет». Она была права. И это было самое грустное. — Валер, — начала она осторожно, садясь напротив, — ты вчера с Плоткиным разговаривал? После школы? Он не удивился. В этом районе всё быстро становилось известно. Особенно если речь шла о чёрной «Волге» у школьных ворот. **** Валера даже не обернулся, когда удалялся от Школы и смотрящего в спину Лёву. Прохладная погода, да ещё и дождь собирался, из-за того на улице было немного душно. Шаги его были тяжелы, каждый шаг отдавался эхом в опустевшей улице, словно подчеркивая его одиночество. Он не искал взгляда Лёвы, знал, что тот наблюдает, но не мог позволить себе повернуть назад. Это было слишком важно, слишком болезненно. Воздух пах мокрой землёй и прелой листвой, первый предвестник приближающейся осени. Капли дождя, редкие и крупные, начали падать на асфальт, оставляя тёмные пятна, которые тут же сливались друг с другом. Валера чувствовал, как влага пропитывает тонкую ткань его куртки, но холод не пробирал, лишь заглушал внутреннее пламя, которое так долго его обжигало. Уже хотел завернуть за переулок...его окликнули.Повернув голову он увидел Плоткина.Точнее его голос — Лагунов. Не громко. Даже не требовательно. Спокойно. С доверительной такой ноткой, от которой мурашки идут не по коже — по позвоночнику, прямо по костям, до самого мозга. Потому что это спокойствие — фальшивое. Как у удава перед броском. Повернув голову, он увидел Плоткина. Тот стоял у подъезда школы, хотя Валера мог поклясться — минуту назад его там не было. Словно вырос из асфальта. Словно ждал. Высокий, грузный, но при этом какая-то странная, пугающая плавность в движениях — будто медведь, которого научили танцевать. Волосы идеально зачёсаны назад, до блеска прилизаны, ни единого седого волоска не торчит — всё под гребёнку, всё под контроль. Строгий костюм: тёмно-синий, в тонкую полоску, сидит как влитой — плечи расшиты, талия угадывается там, где её у мужчины такой комплекции быть не должно. Дорогой. Очень дорогой. Такой, который не купишь в «Берёзке» по талонам. Пахнет от Плоткина за версту — «Шипр», резкий, властный, казённый запах, который въедается в одежду, в волосы, в воздух вокруг. Галстук — тёмно-бордовый, шелковый, с идеальным узлом, таким тугим, что, кажется, самому Плоткину трудно дышать, но он не подаёт вида. Или ему не трудно. Может быть, он вообще не человек, а манекен, вылепленный из чужого страха. Глаза — тяжёлые, водянистые, с красными прожилками, но при этом цепкие, как рыболовные крючки. Они никогда не улыбаются. Даже когда рот Плоткина растягивается в дежурной, привычной улыбке — той, что он показывает секретаршам и завучам, — глаза остаются неподвижными, холодными, как у сома на дне пруда. И сейчас они смотрят прямо на Валеру. Сквозь него. Видят больше, чем хотелось бы показывать. И как же бросает в дрожь от этого мерзкого голоса. Низкий, с хрипотцой — не от простуды, а от того, что им много и часто командовали, приказывали, унижали. Такой голос бывает у старых прокуроров и у следователей, которые любят затяжные допросы. Он проникает под кожу, забирается в уши и сворачивается там грязным комком. Валера слышит этот голос во сне иногда — и просыпается в холодном поту, не понимая, где он и который час. Плоткин не кричит. Ему не нужно кричать. Его шёпот страшнее любого крика — потому что в этом шёпоте слышится приговор. После разговора У Валеры было странное чувства..ещё и дождь пошёл. **** — Да, — сказал он, жуя блин. — Говорил. — О чём? — Слёт отличников. Просил речь подготовить. Вероника нахмурилась. Она не хотела показывать, но Валера уже научился читать её лицо как раскрытую книгу. — Не ходи, — сказала она вдруг. — Что? — Не ходи на этот слёт. Скажешь, что заболел. Я напишу записку. Валера отложил вилку. — Зачем? Я и так не хочу. Но если не пойду — он придёт и нажалуется учителю и меня потом отчитаюсь,а это опять брата времени. Вероника отвела глаза. В кухне повисла тишина. Только часы тикали на стене, отмеряя минуты до того момента, когда нужно будет выходить. — Я справлюсь, — сказал Валера. — Не волнуйся. — Я всегда волнуюсь, — ответила Вероника. — Это моя работа. Он не нашёлся, что сказать. Просто доел блины с творогом, выпил уже довно остывший и потерявший свой вкус чай, пошёл одеваться. У порога Вероника остановила его — поправила галстук, как делала всегда. Пальцы у неё дрожали. — Всё будет хорошо, — сказал он. Сам себе не веря. — Конечно, — ответила она. Тоже не веря. Улица встретила его сыростью и людским гулом. Школа — трёхэтажное здание из красного кирпича с вывеской «Гимназия имени Александра Плоткина» — стояла в конце широкого двора, залитого асфальтом и испещрённого лужами. Вокруг неё толпились ученики, родители, учителя. Кто-то перекидывался мячом у забора, кто-то доедал пирожок, купленный в ларьке, кто-то стоял кучками и обсуждал что-то своё, важное только для них. Валера замедлил шаг, вглядываясь в лица. Все казались чужими. Даже те, с кем он учился в одном классе третий год подряд. Он знал их биографии, оценки, семейное положение. Но не их самих. — Лагунов! — окликнул его кто-то. Он обернулся. Из толпы вынырнул долговязый парень с копной рыжих волос — Костик из параллельного класса, такой же отличник и такой же любимец учителей. — Слышал, тебя на слёт отличников выдвинули? — спросил Костик, подбегая. — Поздравляю! — Спасибо, — сухо ответил Валера. — А мне сказали, что выступление будет прямо перед Плоткиным. Он сам будет вручать грамоты! Представляешь? — Костик говорил так, будто Плоткин был рок-звездой, а не чиновником с каменным лицом. — Круто, да? — Очень, — сказал Валера без выражения. Костик не заметил иронии. Он убежал дальше делить свою радость с кем-то ещё, а Валера пошёл к центральному входу. Дверь была тяжёлой, старой, с выцветшей табличкой «Посторонним вход воспрещён». Он толкнул её плечом — привычное движение, въевшееся в память. Запах школы ударил в нос сразу: хлорка, мел, старые тетради и дешёвый освежитель воздуха, которым учительская пыталась замаскировать запах табака. Вестибюль был полупустым. Гардеробщица тётя Валя раскладывала номерки, дежурные старшеклассники проверяли сменку. У зеркала крутились две девочки из младших классов, поправляя банты. Валера прошёл мимо них, не глядя. До звонка оставалось десять минут. — Здравствуйте, — Валерий уже протянул свою куртку женщине средних лет. Подняв голову, она недовольно закрыла свой журнал про каких-то моделей и уже хотела взять куртку, прищурив глаза. — Лагунов? — женщина подняла очки, — здравствуй, милый, не узнала тебя. — Мгм… — сухо ответил Валера и уже отвернулся, забрав номерок "48", и направился на второй этаж. Мимо, в раздевалке, сидели какие-то девочки и парни, вроде из параллели. Он поднялся по лестнице, которая скрипела на третьей и седьмой ступеньках — он знал это наизусть, потому что считал их каждый день, просто чтобы отвлечься. Второй этаж встречал портретами отличников, развешанными на стене направо. Его собственное лицо смотрело с третьей фотографии — квадратная рамка, строгий взгляд, галстук завязан идеальным узлом. «Гордость гимназии», — гласила подпись. Валера каждый раз проходил мимо с чувством, похожим на стыд. Он не чувствовал себя гордостью. Он чувствовал себя экспонатом. Валера не любил когда на него все смотрят.Эти взгляды шёпот,кто-то смеётся,это давит.Но голос его вывел из тягостных мыслей. — Валера! — голос Риты прозвучал настойчиво и громко. — Ты где пропадал? Она стояла у окна, скрестив руки на груди. Форма сидела на ней как влитая — учителя часто ставили её в пример, хотя по успеваемости она была твёрдой троечницей. Две косички, наглые глаза, улыбка, которая могла быть и дружеской, и опасной — в зависимости от настроения. — Дома был, — ответил Валера. — А где мне ещё быть? — Вчера после уроков ты куда-то свалил с Лёвкой. А меня не позвал.—Шарова специально надоа губы,делая милое личико,на которые клелились классы постарше и младше. — Тебе было не по пути. — Мог бы проводить. Рита подошла ближе. От неё пахло яблочным шампунем и ягодной жвачкой. — Слушай, Валер… — начала она, и он уже знал, что сейчас будет. — Ты подумал насчёт значка? Он вздохнул. Устало, по-взрослому, так, что на секунду ему самому стало жалко себя. — Рита, я тебе уже сказал. Не могу. — Потому что он папин. И он не даётся никому. (Значок этот в ВЛКСМ,но он старый,когда ещё его отец слился в школе,поэтому ему разрешили его носить вместо новых значков.И пусть этот значок был старым, затёртым, с потемневшей эмалью, для отца Лагунова-он был дороже любых новых, ярких наград. Он носил его с гордостью, как будто это была самая настоящая реликвия, напоминание о том, откуда он родом и кто он есть) Рита надула губы. Обиделась. Или сделала вид. — Жалко тебе, значит, — протянула она. — А я думала, мы друзья. — Мы друзья, — сказал Валера. — Но это не значит, что я должен отдавать тебе всё, что ты попросишь. — Кто бы говорил. Ты и так ничего не даёшь. Ни конфет, ни значков, ни внимания. — Она развернулась и зашагала прочь, бросив через плечо: — Ладно, забудь. Валера остался стоять у окна. Друзья. Он не был уверен, что знает, что это слово значит. Рита требовала. Лёва отдавал. Настя не просила ничего — а он всё равно что-то должен. Может быть, не умел дружить. Или умел неправильно. Валера зашёл в этот душный актовый зал.Там сидели какие-то девочки,мальчики и ровесники Валеры.Кто-то тоже учил свою речь,кто-то.Валера, с привычной для него невозмутимостью, оглядел собравшихся. Нет, не для того, чтобы произвести впечатление, хотя, кто знает, может, где-то внутри, под слоем сарказма, мелькнула мысль о будущих аплодисментах. Он скорее искал укромный уголок,Валера сил чуть подаль к окошку и открыл свою папку и начал читать. Только через полчаса в зале начали собираться учителя. Кто-то возился со шнурами у сцены, кто-то устанавливал микрофоны — проверял, не фонит ли. Валера сидел в третьем ряду, сжимая в руках папку с речью, которой он так и не написал. Вернее, написал. Но не ту, которую ждали. В конце концов зашёл Плоткин. Валера невольно дёрнул мускулой — левой, на скуле — когда тот появился в дверях. Искусственная улыбка, идеально зачёсанные волосы, костюм, от которого тошнило ещё в коридоре. Плоткин поднялся на сцену, привычно поправил микрофон, прокашлялся — и понеслось. Валера слушал эту нудную, пропитанную фальшью речь, и с каждым словом внутри закипало. Плоткин вещал о гордости за присутствующих, об ответственности, о светлом будущем, которое строят «наши лучшие ученики». Сарказм сочился из каждой фразы, хотя посторонний, возможно, ничего бы и не заметил. Но Валера слышал. Слышал, как Плоткин давит на слова, как играет интонациями, как якобы восхищается теми, кого на самом деле презирает. «Я горжусь каждым из вас», — говорил Плоткин, глядя куда-то поверх голов. И Валера видел этот взгляд — пустой, холодный, не видящий ни одного живого лица. Просто рентгеновский луч, который сканирует зал на предмет послушания. Валера сжал папку крепче. Под ногтями побелела кожа. Скоро его выход. Скоро он скажет то, что от него ждут. Или не то — Валера ещё не решил. Но точно знал одно: когда он поднимется на эту сцену, микрофон запомнит не только голос Плоткина. Наконец, это всё закончилось. Тяжёлый, изматывающий период, полный бесконечных сборов, напряжённых тренировок и нервотрёпки, остался в прошлом. Воздух казался свежее, а шаги — легче. На груди, поверх строгого кителя, теперь красовалась новая, блестящая медаль. Она приятно холодила кожу под тканью, напоминая о проделанном пути и заслуженном успехе, но Валера не стал разглядывать её с гордостью — его мысли были заняты совсем другим. Валера уже буквально сбился со счета: сколько дней он провел в этом режиме, сколько часов сна потерял, сколько раз отмахивался от усталости. Голова гудела, требуя хотя бы минимального отдыха. Вырвавшись на свежий воздух, он сделал глубокий вдох, пытаясь выветрить из головы остатки соревновательного стресса, и наконец-то достал телефон. Экран ярко вспыхнул в полумраке подъезда, привлекая внимание уведомлением. Это была смс от Лёвы Хлопова Сообщение звучало жизнерадостно и непринужденно: *Привет! Забыл написать про выходные. Придёшь на мой матч в субботу? Начало в 13:45. Буду ждать!* Валера посмотрел на текст, вздохнул. Ему действительно хотелось провести эти выходные более спокойно: полежать дома, почитать книгу, просто выспаться и восстановить силы после прошедших соревнований. Однако, перечитывая сообщение, он вдруг вспомнил важную деталь. Рядом с местом проведения матча Хлопова, как раз там, где он играет в эти выходные, находится старая городская библиотека. А в ней, в одном из дальних залов, лежит та самая книга, которая ему так необходима для учебы. Без неё он не сможет нормально подготовиться к следующему семестру, а искать её в других местах было бы слишком долго и хлопотно. Мысленно взвесив все «за» и «против», Валера понял, что это идеальный компромисс: и компанию составить, и дело сделать. Пальцы сами собой, без долгих раздумий, набрали короткий, но однозначный ответ: *Хорошо*. Валера, наконец, добрался до библиотеки. Он взял книгу по биологии, чтобы подготовить доклад. "Зачем так много задают?" – мысленно проклиная учительницу биологии, он и не заметил, как оказался у стадиона. Видимо, соревнования проходили на открытом воздухе. Вокруг собралось много людей, а Валера не очень любил шум. Вдруг Хлопов, заметив его, завертел головой из стороны в сторону — Валерка,Привет!—Уже весь за улыбался Хлопов,и помохал ему рукой. Валера вяло помохал в ответ Лагунов уселся на трибуны, устало откинулся на спинку сиденья и бросил взгляд на часы. Стрелки, казалось, едва ползли, словно время нарочно замедлило свой ход, испытывая его терпение. Он терпеливо ждал, когда наконец начнутся эти соревнования, — только после этого он сможет с чистой совестью отправиться домой. Вокруг шумели зрители: кто‑то оживлённо обсуждал шансы участников, кто‑то угощал соседей бутербродами, а дети бегали между рядами, нарушая зыбкое равновесие порядка. Лагунов же словно отгородился от всего этого — он смотрел куда‑то вдаль, на пустую дорожку стадиона, и думал о том, как хорошо будет оказаться в тишине своей квартиры, снять надоевшие ботинки и налить чашку горячего чая. Он ещё раз взглянул на часы, вздохнул и поёрзал на жёстком сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. Ожидание затягивалось, но он знал: стоит только стартовым выстрелам прозвучать — и можно будет спокойно уйти, не чувствуя себя тем, кто сбежал с мероприятия раньше времени.