Лагерь связавшись двух парней

Валера сидел и делал уроки. Нудные, скучные, бессмысленные — хоть он и отличник, и староста класса, но учиться ему, по правде говоря, совсем не хотелось. Он нервно стучал ручкой по столу, а голова его была забита чем угодно, только не «закреплением материала», как любила повторять учительница. И вообще, кто придумал этот предмет — информатику? В самом деле: мало того, что парень почти ничего не смыслит в компьютерах, так ещё и учительница к нему вечно придирается. Впрочем, для обычной школы это, наверное, нормально. Но только не для гимназии, носящей имя Александра Плоткина. По словам классной руководительницы, Валера — заместитель с большой буквы, первый секретарь в вопросах работы с молодёжью ВЛКСМ города Куйбышева. И это не просто слова: сам Плоткин, тот самый, когда-то был в лагере вместе с Валеркой, тогда ещё тринадцатилетним мальчишкой. Валерка это хорошо помнил. Впрочем, не суть, наверное?.. Из раздумий Валеру вырвал тихий, знакомый скрип двери. На пороге стояла Вероника — жена Игоря и, пожалуй, единственный человек после самого Корзухина, которому Лагунов доверял без оглядки. После лагеря они с Игорем неожиданно крепко сдружились: пионер и вожатый — смешно, а ведь друзья. Когда родители Валеры погибли, Игорь не раздумывал ни минуты — взял опекунство, как и обещал им тогда. А спустя полгода встретил Веронику. Они оба работали вожатыми в «Буревестнике», пару раз ночью тайком плавали в речке голыми, целовались, занимались любовью — всё как полагается, только без свидетелей. Особенно без Плоткина, потому что тогда Вероника ещё была его женой. А у Плоткина вообще всё по плану: следующим летом — свадьба, через два года — ребёнок, через пять — машина, и жить долго и счастливо, расписанным по книжке. Но не срослось. Корзухин и Вероника поженились, тихо и без лишнего шума. И теперь они Валерке — не просто опекуны, а семья. Не та, что осталась в прошлом, а та, в которой он живёт прямо сейчас. — Валер, пойдём готовить блинчики? — Вероника стояла в проёме двери, вытирая руки полотенцем, которое прихватила с собой. — Блинчики? — отвис Валера. Девушка кивнула. Свет из коридора падал на её русые волосы, собранные в небрежный пучок, и на секунду Валере показалось, что она выглядит уставшей. Не той усталостью, когда хочется спать, а той, глубокой, когда человек давно привык нести что-то тяжёлое и даже не жалуется. — Ага… пойдём… На кухне пахло молоком и мукой. Вероника завязала фартук, бросила Валерке чистое полотенце через плечо — тот поймал его с полуулыбкой. Он любил эти минуты, когда они вдвоём возились у плиты, а Игорь ещё не пришёл. Тогда дом принадлежал им двоим — без напряжения, без долгих пауз. Валера мешал смесь для блинов, погружённый в свои мысли. Медленно водя ложкой туда-сюда, парень чуть не уронил миску на пол. Вероника вовремя подхватила. — Валер, ты чего? Что-то случилось? — Она внимательно посмотрела на него, чуть склонив голову. Так смотрят на кошку, которая затихла слишком внезапно. Валера помялся, не решаясь сказать, но всё же решился. Он положил ложку, посмотрел в столешницу, потом перевёл взгляд на Веронику. Глаза у неё были спокойные, терпеливые. — Ну… я бы хотел познакомить вас… — тихо начал он. Вероника кивнула, подбадривая. — С Лёвой Хлоповым? Конечно давай, когда? — Игорь же будет против… наверное… — Валера снова опустил глаза. Он знал, что сейчас прозвучит глупо. Но не мог не сказать. — Игорь? — Вероника чуть приподняла бровь. — А что Игорь? Ты же не маленький. Она не договорила. Оба знали, что с Игорем этот номер не пройдёт. Игорь всегда оберегал — нет, даже слишком оберегал Лагунова. Он дал слово его родителям. К тому же Валера — отличник, приличный и тихий парнишка, грех на такого не заглядываться. Был как-то случай: на работе коллеги Игоря обсуждали одного парня, и такие пошлости у них были на уме… Кстати, однополые отношения в городе считались нормальным явлением. Вот теперь Игорь и оберегает Валерку от всяких там. И оберегает! Валера вспомнил, как в прошлом месяце Игорь увидел его разговаривающим с Лёвой у школы. Не целовались, нет — просто стояли, смеялись чему-то своему. Игорь тогда подошёл, сделал вид, что случайно, представился, пожал Лёве руку чуть крепче, чем нужно, и потом всю дорогу домой молчал. А вечером сказал: «Осторожнее надо быть, Валер. Не со всеми». Сказал спокойно, почти по-отечески, но Валера понял: это не совет. Это граница. — Я сам с ним поговорю, — сказала Вероника, переворачивая блин. Золотистый, с кружевными краями — Игорь любил такие. — Игорь — он просто боится. За тебя. Но это не значит, что можно запрещать тебе дружить с тем, с кем ты хочешь. Она говорила это будто между прочим, но Валера знал: Вероника никогда не бросает слов на ветер. Она вообще не любила громких фраз — в отличие от Плоткина, который каждое своё слово упаковывал в бархат и ставил на полку, чтобы все видели. Приготовление блинов прошло успешно. Валера раскладывал тарелки — белые, с синей каёмкой, единственные, которые не бились, — Вероника дожаривала последние. Масло шипело, тесто пузырилось, и на короткое время кухня стала самым уютным местом на свете. Вдруг из коридора послышался звук открывающейся двери — видимо, пришёл Игорь. Он прошёл на кухню, скинув ботинки ещё в прихожей. Походка у него была тяжёлая, слегка вразвалку — усталость после работы всегда оседала в плечах. — М-м, а чем так вкусно пахнет? — спросил Игорь, уже моя руки в ванной. Вода шумела долго — он всегда мыл руки тщательно, до скрипа, будто смывал не только грязь, но и весь рабочий день. — А вот блины готовили, Валерка помогал. — Вероника поставила стопку блинов на середину стола, рядом — банку со сметаной и маленькую вазочку с вишнёвым вареньем. Блины — любимое блюдо Игоря Корзухина. Если случается какой напряжённый момент, блины обязательно задобрят Игоря — может, и немного, но задобрят. Вероника знала это и поэтому улыбнулась чуть шире обычного. Игорь сел во главе стола — не потому, что требовал этого места, просто так привыкли. Взял блин, положил в него сметану, свернул трубочкой. Валера даже к еде не притронулся, только сжимал в руке вилку и слегка дёргал ногой под столом. Это выходило само собой, машинально — Валера даже не задумывался об этом, пока кто-нибудь не замечал. А Игорь то и делал, что пялился на парня, будто что-то знал… Тишина затягивалась. Не та тишина, когда всем хорошо, а та, которая трещит по швам. Игорь жевал медленно, глядя в тарелку. Валера смотрел в окно — там уже зажглись жёлтые огни в домах напротив, и дворники гремели железом по асфальту. Вероника разбавила своим голосом напряжение, которое явно висело минуты четыре, а может, и больше — Валера уже сбился. — Игорь, как дела на работе? — улыбнувшись, спросила девушка. Это чуть разрядило обстановку. — М-м, — начал Корзухин, делая глоток чая из кружки с облупившейся эмалью, — нормально. Сегодня было не так много клиентов, как обычно. — Он помолчал, потом добавил: — Зато приезжала комиссия из области. Всё проверяли, ходили с блокнотами. Спрашивали, как работаем с обращениями граждан. — И как? — спросила Вероника, подкладывая ему ещё один блин. — А никак. У нас всё по плану. — Игорь усмехнулся, но без радости. — План, знаешь, такая штука: если он есть, то начальство спокойно. А если плана нет — значит, бардак. Он перевёл взгляд на Валеру. Тот замер, даже ногой дёргать перестал. — А ты, Валер, что в школе делал? — Учился? — иногда Валера не понимал этого вопроса. Что ещё можно делать в школе, кроме учёбы? — Контрольные были. — Он сделал паузу, достаточно долгую, потом добавил, глядя в скатерть: — Этот… там завтра должен приехать Александр Плоткин. И Мария Васильевна попросила, чтобы вы пришли… — Помолчав, быстро добавил: — Там все должны присутствовать. Слова повисли в воздухе, как брошенный камень. Игорь перестал жевать. Вероника опустила чашку на блюдце — фарфор звякнул слишком громко. — Плоткин?.. — Вероника чуть зависла. Пальцы её побелели на ручке кружки. Хоть их с Александром Плоткиным уже ничего не связывало, но если вернуться на три года назад, когда они ещё оба были вожатыми в лагере «Буревестник»… Вероника тогда считалась его невестой — они хотели сыграть свадьбу. Правда, не по воле Вероники: просто у Саши родители сильно повлияли на её родителей. Ну и вот. Никаких там интимных вещей не было, вроде даже поцелуев. Александр говорил: «Я выше всех этих ценностей, я знаю, что нам это не нужно». Помнится, когда они сидели со своими отрядами и смотрели телевизор, они однажды серьёзно повздорили… Ладно, понял, сейчас сделаю нормально, без глупых обид. **** 1980 год. Лагерь «Буревестник». Вечер. Летний воздух пах рекой, дымом костров и дешёвыми сигаретами. Вероника шла от речки вместе с Игорем — не касаясь, но чувствуя его плечо рядом. Они не смотрели друг на друга, но оба улыбались каким-то своим мыслям. Купались поздно, когда луна уже дрожала на воде, а вожатые спали или делали вид, что спят. Докуривая сигарету уже на крыльце, она затушила бычок о подошву сандалии и зашла в кинозал. Если это вообще можно было так назвать: прокуренная комнатушка, старый телевизор с рябью по краям экрана, деревянные скамейки, расставленные кое-как. Дети сидели сонные, уткнувшись в мультфильм про Чебурашку, и никто не обернулся. Вероника аккуратно прошла между скамейками — пятки мягко ступали по крашеному полу — и села рядом с Александром Плоткиным. Тот даже не повернул головы, но спина его заметно напряглась. — Слишком много куришь, — сказал он ровно, глядя в экран. Вероника не ответила. Губы ещё помнили вкус табака, а ноздри — ночную реку. Она повернула голову к Плоткину, и в тот же миг он протянул руку, чуть согнув пальцы, как учитель, который ждёт дневник у провинившегося ученика. — Давай-давай, — коротко бросил он. Она выдержала паузу — секунды три, не больше. Потом молча достала из кармана шорт помятую пачку «Вирджинии Слимс» (белую, с тонкой красной полоской) и положила ему в ладонь. Пальцы их не коснулись. Плоткин убрал пачку во внутренний карман своей форменной рубашки и едва заметно кивнул: — Вот и хорошо. Какое-то время они сидели рядом, не говоря ни слова. На экране крокодил Гена играл на гармошке, а между Вероникой и Александром висела плотная, как вата, тишина. Вокруг сопели дети, пахло старыми носками и жареной картошкой. Плоткин встал первым. — Пошли выйдем, — бросил он, даже не глядя на неё. — Зачем? — Пошли, пошли. Он не терпел возражений. Никогда. И Вероника привыкла не спорить — тогда, в восьмидесятом, она ещё не умела. Она встала и пошла за ним в коридор, чувствуя, как внутри поднимается тупая, давящая тревога. Он закрыл за собой дверь — плотно, с таким расчётом, чтобы не скрипнула. Выглянул в коридор: никого. Потом повернулся к ней. — Что тебя не устраивает? А? — голос у него был спокойный, даже мягкий, но Вероника знала эту мягкость. Она всегда была перед ударом. — Ты мне запрещаешь делать всё. — Что у тебя с Игорем? Вероника застыла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Неужели он видел, как они шли от речки? Темнота, кусты, тропинка, залитая лунным светом? Или просто почувствовал? Этот человек всегда всё чувствовал. Или делал вид, что чувствует. — В каком смысле? — выдавила она. — Не прикидывайся дурочкой, Вероника. Она опустила глаза. Пол в коридоре был крашен коричневой краской, облупившейся у плинтусов. Она вдруг заметила, что левый носок у неё сполз, и почему-то это показалось самым важным в мире. — Да я устала, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Не хочу я так, понимаешь? Я тебя не люблю. Последние слова вышли скомканными, потому что глаза уже наполнились. Она моргнула — и первая слеза упала на грудь, оставив тёмное пятно на светлой майке. Плоткин улыбался. Улыбка не касалась его глаз — они оставались пустыми, как выключенный телевизор. Он смотрел на неё сверху вниз (он был выше на голову) и почему-то дышал ровно, почти спокойно, будто она только что призналась ему в любви, а не в том, что её нет. Александр наклонился — медленно, так, чтобы она успела испугаться, — и прошептал ей на ухо: — А я не хочу. И этого не будет. Он выпрямился, всё ещё улыбаясь. И в его улыбке не было ни зла, ни боли — только странная, почти хозяйская уверенность. Так смотрят на вещь, которая никуда не денется с полки. — Эй, ты чего? — сказал он громче, нормальным голосом, и легко потрепал её по плечу, как ребёнка. — Всё хорошо. Он развернулся и зашёл обратно в зал, в полумрак, где умирал мультфильм и спали пионеры. Вероника осталась стоять в коридоре. Одна. С сигаретами, которых больше нет, и с чувством, которое она тогда ещё не умела называть, но которое уже росло где-то под рёбрами, как чёрная, цепкая трава. *** Игорь положил вилку. Медленно, аккуратно. Вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. — Зачем? — спросил он ровным, ничего не выражающим голосом. — Не знаю. Говорят, теперь он… ну, важный человек. Приедет встретиться с молодёжью. Расскажет про… — Валера запнулся. — Про жизнь. — Про жизнь, — повторил Игорь. В его голосе не было насмешки — только усталость. Такая же, как у Вероники полчаса назад. — Ну что ж. Приедет — встретим. Вероника молчала. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе, и Валеру вдруг поразило, как сильно она сжала пальцы — будто держала что-то очень тяжёлое, что вот-вот вырвется. — Мы придём, — сказала она наконец. Её голос прозвучал твёрже, чем ожидал Валера. — Раз надо — значит, придём. Она подняла глаза на Игоря. Тот кивнул — коротко, без слов. И в этом кивде было что-то похожее на обещание. Или на предупреждение. Валера снов а уставился в тарелку. Блины остывали, покрываясь тонкой матовой плёнкой. Есть не хотелось совсем.