Лагерь связавшись двух парней

Утро выдалось не таким спокойным, как обычно. Обычно только Валерка собирался в школу — торопливо засовывая тетрадки в рюкзак и на ходу зажевывая бутерброд. А теперь суетилась вся семья. Всё-таки их попросили прийти, и там должны были быть все родители. Валерка внутренне закатывал глаза ещё с вечера. Ему казалось, что опять будут восхвалять Александра Плоткина. Ведь он! Тот самый, кто сделал вклад в школу. Как знал Лагунов, младшие и средние классы приготовили разные выступления. Ведь он — заместитель первого секретаря в вопросах работы с молодёжью. Честно, Валерка не понимал, почему это так важно. Ну приезжает он на первое сентября в школу, где учится Валерка, и вручает ему красное знамя. Ну был один из дней, когда Плоткина назначили заместителем первого секретаря во ВЛКСМ. И что с того? — Вы готовы там или нет? — Игорь стоял у зеркала, поправляя воротник рубашки. Он выглядел непривычно официально — и от этого чувствовал себя не в своей тарелке. — Сейчас, уже выходим! — крикнула Вероника из соседней комнаты. Она появилась через минуту — в строгой юбке и светлой блузке, с собранными волосами. Остановилась, окинула Валеру взглядом. — Так, Валерка, стой-ка. — М? — он посмотрел на неё. Вероника поправила его галстук — поправила так, как это делала когда-то его мама. Молча, сосредоточенно, чуть нахмурившись. Валерка почувствовал вдруг комок в горле и быстро отвёл глаза. — Пошли, а то опоздаем, — сказала она, беря сумочку. Они зашли в школу — привычные коридоры пахли хлоркой и цветами. В сторону актового зала тянулись родители, учителя, несколько учеников в парадной форме. Валерка шёл чуть позади Игоря и Вероники, чувствуя, как внутри разрастается глухое раздражение. В актовом зале уже собралась половина. Играла негромкая музыка, стоял лёгкий гул голосов. — О, Валера! Привет! К нему подскочила девушка — волосы собраны в две косички, школьная форма сидит ладно, а под ней угадывается спортивное, натренированное тело. — О… привет… Рита, — довольно тихо ответил Лагунов. Рита Шарова улыбнулась. Одноклассница Валеры и по совместительству подруга. Приехала недавно — примерно полгода назад. Её выгнали из московской школы. За драки. Не за одну — за несколько. Здесь она поначалу казалась всем чужой, но Валера почему-то не испугался. Может, потому что сам всегда чувствовал себя немного чужим. А Рита оказалась нормальной. Простой. Никакой показной правильности. — Ты сегодня в судьях, говорят? — спросила она, косясь на его родителей. — Круто! — Это не я, — поправил Валера. — Это Игорь и Вероника. А я как обычный ученик. — А, ну да, логично, — кивнула Рита. — Ладно, потом увидимся. Она хлопнула его по плечу и убежала к своим. Ребята разошлись, а к Корзухиным подошла Мария Васильевна, классная руководительница. — Здравствуйте! Я так понимаю, вы родители Валеры? — улыбнулась она той широкой, чуть дежурной учительской улыбкой. — Да, здравствуйте, — улыбнулась Вероника. Игорь кивнул, не улыбнувшись. — Прекрасно! — Мария Васильевна всплеснула руками. — Пойдёмте, я вас проведу до вашего места. — А как же Валера? — спросила Вероника. — А Валера пусть садится с классом, как положено, — ответила учительница. — Сегодня он не судья, а участник. Всё правильно. Вероника посмотрела на Валеру. Тот пожал плечами — его это вполне устраивало. Он вообще не горел желанием сидеть в первом ряду и пялиться на Плоткина в упор. — Иди, — тихо сказала Вероника. — Мы потом найдём тебя. Валера кивнул и направился к своим одноклассникам, которые уже рассаживались в середине зала. Рита помахала ему рукой, указывая на свободное место рядом с собой. А Игорь и Вероника пошли за Марией Васильевной. Она провела их через небольшую толпу — хотя почти все уже расселись, в проходах ещё толкались опоздавшие — и остановилась у стола в первом ряду. Игорь сначала посмотрел на стол. Потом на Марию Васильевну. Потом снова на стол. Стол стоял там, где обычно сидят судьи или почётные гости. Лицом к залу. Так, чтобы на тебя смотрели все. — Извините? — начал Игорь, но его быстро перебили. — Да, да, забыла сказать! — Мария Васильевна мелко закивала. — Вам выпал шанс побыть судьями в этот день! Так ещё и с Александром Плоткиным! — Она сделала паузу и добавила уже тише, почти по-свойски, с лёгким подмигиванием: — Сказал, улучшит наш актовый зал. Так что мы очень ждём. — Плоткиным? — переспросил Игорь. Голос его стал ровным — слишком ровным. — Да, да! Вы должны сказать спасибо Валерке! — Мария Васильевна заглянула в свою тетрадку, что-то там перелистывая, даже не поднимая глаз. — Ведь он хорошо учится! Пример для подражания! Вероника незаметно коснулась руки Игоря — лёгкое, успокаивающее движение. Он не ответил, но и не дёрнулся. — Так, ну вы располагайтесь пока что. До начала ещё пятнадцать минут. Мария Васильевна удалилась так же резво, как и появилась, оставив Корзухиных стоять у стола, за которым уже лежали таблички с фамилиями. Три таблички. «А. Плоткин» «И. Корзухин» А третья была пустая — видимо, для Вероники, но её почему-то не напечатали. Игорь смотрел на фамилию Плоткина, аккуратно напечатанную типографским шрифтом, и молчал. Вероника смотрела на Игоря. — Игорь, — тихо сказала она. — Всё нормально, — ответил он так же тихо. — Всё нормально, Вероник. Он сел на своё место. Вероника — рядом. В зале, на несколько рядов позади них, Валера пристроился между Ритой и каким-то молчаливым парнем из параллельного класса. Он видел затылки Игоря и Вероники и табличку с фамилией Плоткина, которую пока никто не занял. Пятнадцать минут до начала тянулись, как час. — Ну! Валер, давай быстрее! Не успеем места занять! — Рита потянула Валерку за рукав школьной жилетки. Они уселись на уже постаревшие сиденья, но их как будто сегодня целый день чистили специально для этого дня. В зале было тихо. Очень тихо. Минут десять. А после Шарова начала разговор. — Кстати… Валер… — тихо начала девушка. Валера обернулся на Риту. — Ну я же твоя лучшая подруга? — улыбнулась Шарова. — Ну… да? — замялся парень. Он не был до конца уверен, но спорить не хотелось. — Ты же можешь мне одолжить свой значок? — улыбалась она, и взглядом так и прожигала этот чёртов значок. Валера машинально коснулся пальцами значка ВЛКСМ на своей груди — старого, чуть потускневшего, с едва заметной царапиной на красном флажке. Этот значок достался ему от отца. Тот носил его на всех собраниях, а потом, уже перед самой аварией, сказал: «Подрастёшь — будет твой». Валерка тогда подрос, но так и не привык к мысли, что это теперь его. — Значок?.. Не могу. Просто он… — парень не успел закончить, его перебили. — Ну так мы же друзья? Валер! А друзья всегда делятся, — противно улыбнувшись, протянула Рита. — Мы же друзья, Валер? Он кивнул. Сам не зная зачем. Рита тут же поцеловала его в щёку — легко, будто ничего особенного не случилось. — Спасибо! Ты лучший друг! Валера только моргнул. Что-то внутри неприятно сжалось, но он не подал вида. Рита уже отвернулась и смотрела на сцену, а он всё ещё чувствовал губами её быстрый поцелуй и почему-то хотел вытереть щёку. Прошло минут тридцать от начала «торжественной части». Было довольно тихо и скучно. На улице начался мелкий дождь — за окнами актового зала всё стало серым и размытым. А концерт ещё даже не начался, только объявляли успевающих учеников и их родителей, те вставали под жидкие хлопки и снова садились. Вдруг дверь со скрипом открылась. Зашёл Плоткин. Мария Васильевна сразу подбежала к нему, как официантка к важному гостю. — Здравствуйте! Как дошли? — улыбнулась она. Александр лишь посмотрел на женщину. Взгляд был холодным. Он фальшиво улыбнулся и кивнул в знак приветствия — даже рта не открыл. И направился к столу судей. Вероника и Плоткин встретились взглядом. Он остановился ровно на секунду. Ровно настолько, чтобы дать ей понять: он помнит всё. Каждую деталь. И не простил. — Вероника Корзухина? — он слегка улыбнулся, как будто видел её впервые. — Приятно. Я Александр Плоткин. Он протянул руку. Вероника посмотрела на Сашу, потом на его руку, потом снова на него. Пожала. — Приятно… — слегка улыбнулась она. Плоткин не отпускал руку. Секунда. Вторая. Он косился на Игоря — нет, не косился, а смотрел прямо, спокойно, выжидающе. Как кошка на мышь, которая ещё не поняла, что уже проиграла. Тишину разбавил звук открывающейся двери. Мария Васильевна обернулась, прошипела шёпотом: — Хлопов! Сказала же без опозданий! — Она шикнула на парня и показала кулак. — Сорян, Мария Васильевна, я там, этот… утюг не выключил просто, — улыбнулся Лёва. Женщина закатила глаза и взглядом показала: «Иди уже отсюда». Хлопов улыбнулся, нашёл взглядом Валерку и плюхнулся рядом с ним на кресло — с другого бока, так что Валера оказался зажат между Ритой и Лёвой. — Здарова, Валерка! — протянул руку Лагунову. Валера молча её пожал. — Капец, блин, проспал! Так ещё и вода дома закончилась, прикинь!? А сегодня ещё треня, — Хлопов развалился на сидушке, говоря это шёпотом, и отряхивал школьную форму от дождя, под который успел попасть по дороге. — Валер, а ты не хочешь ко мне поближе сесть? — Рита улыбнулась и похлопала по свободному месту справа от себя. — Мы же и так рядом?.. — вмешался Лёва. Валера и так сидел между двумя — достаточно. Но футболист не унимался: — И вообще зачем? Шарова, ты че, не можешь одна сидеть? — скептически улыбнулся Хлопов. Рита бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала. --- Началось начало концерта. Первоклассники в пилотках читали стихи о Родине, под фонограмму играла гармошка. Даже первые классы знают, что на концерте нужно сидеть тихо, уважать людей, которые выступают, и не сбивать их. Но видимо, не эти двое. — Ну, Валерк? Сядь, сядь, — тянула девушка, пытаясь сделать какой-то милый вид. Она чуть наклонилась вперёд, заглядывая ему в глаза. Валера вдруг понял, что ему это совсем не мило. А неприятно. Лёва, закатив глаза, произнёс: — Заклинило? — Ты че офигел, Хлопов? — возмутилась Рита, повышая голос. Несколько голов из соседних рядов обернулись. — Помолчите уже, ну пожалуйста. Концерт же всё-таки… — произнёс шёпотом Лагунов. Голос у него дрогнул — от усталости, от этого дурацкого давления с двух сторон, от того, что в первом ряду сидит Плоткин и пялится на Веронику, а та сжимает край стола побелевшими пальцами. Лёва посмотрел на Валеру, поджал губы и развалился на сиденье, устремив взгляд на сцену. Затих. Только вот Рита не могла до конца успокоиться. Она то и делала, что царапала ногтями подлокотник — мерно, навязчиво, как метроном. Валера покосился на её руку. Длинные ногти, покрашенные бесцветным лаком, скребли пластик с каким-то злым упрямством. — Рит, — тихо сказал Валера, — может, хватит? Она не ответила. Не перестала. Только улыбнулась уголком губ и стала царапать чуть быстрее. Лёва, не поворачивая головы, протянул руку и накрыл её ладонь своей — грубо, по-спортивному, просто чтобы остановить. — Угомонись, — сказал он без злости. Просто устало. Рита дёрнула рукой, но царапать перестала. И все трое уставились на сцену, за которой ничего не происходило, кроме маленькой, личной войны, сидящей между ними на потрёпанных сиденьях школьного актового зала. Все уже расселись и шептались друг с другом. Кто-то сидел в телефонах, остальные готовились к выступлению на сцене. Вероника попивала чай, который приготовили для судей — и особенно для всеми любимого школой Плоткина. Александр сидел рядом и нервно стучал ручкой по столу. Он явно был недоволен задержкой, всем этим мероприятием, каждой лишней минутой, которую приходилось здесь проводить. Игорь молчал. Смотрел куда-то в сторону сцены, но на Плоткина не смотрел. Ни разу. Наконец раздался всеми привычный и ужасный для ушей звук микрона — обратная связь, свист, потом глухой удар. Мария Васильевна поспешно показывала что-то парню, который был ответственным за звук колонок, включение песен и всё такое. Через время звук стал более-менее восприимчивым для слуха. — Здравствуйте, дорогие гости и родители, — начала женщина. — В этот знаменательный день наша школа устраивает маленькое — она сделала акцент на слове «маленькое», — выступление. Какие-то классы пели хором песню про «любимую» школу. Как объявили — «2-Б» и «2-А». Перед ними стояла учительница по музыке Ольга Викторовна, она махала руками, но это явно не помогало им петь. Дети ошибались, сбивались и смотрели в потолок в поисках текста. Валерка застыл. Потому что когда-то именно с этой песни всё началось. 1980 год. Лагерь «Буревестник». Дул прохладный ветерок. Валера шёл по коридорам здания, где располагались различные кружки. Смена в лагере была посвящена «спортивной Олимпиаде», и их отряд из шести мальчиков гонял мяч с утра до ночи. Все, кроме Лагунова. Ему футбол был неинтересен — мяч казался чужим, поле — бесконечно большим, а беготня — бессмысленной. Он просто бродил по коридорам, когда из комнаты под номером 213 послышалось пение. Такое приятное и тихое. Спокойное. Валера аккуратно выглянул из-за двери. Две девочки играли на фортепиано. Другие сидели на скамейках, которые стояли в ряд. И — девочка с белоснежными волосами. Она пела эту спокойную песню, закрыв глаза и чуть покачиваясь в такт мелодии. Мальчик в очках застыл, засмотрелся. Ему казалось, что он никогда не видел ничего красивее. Вдруг раздался голос: — Вероника Генриховна, а к нам новенький пришёл. Лагунов. Противный голос до жути. Жевательная резинка хрустела на каждый слог. Валерка обернулся — девчонка с тёмными волосами, собранными в высокий хвост, смотрела на него с таким выражением, будто он был кем-то раздавленным на асфальте. Вожатая посмотрела в сторону дверей. — Валера? Ты проходи, чего в дверях-то стоять, — сказала Вероника, махнув рукой. Он сделал шаг. Потом второй. — А ты Валерка такой хорошенький, — улыбнулась Шалаева, подойдя ближе со своей пухлой подругой. Она положила руку ему на плечо, жуя жвачку, наклонилась — и поцеловала Лагунова в щёку своими губами, намазанными ярко-красной помадой. — Смотри какой хорошенький, — протянула она и потянула его за щёки, как бабушка любимого внука. Валера отстранился, но она не обиделась — только рассмеялась. А на скамейке, стиснув пальцы на коленях, сидела та самая девочка с белыми волосами. Сергушина. Она перестала петь. Смотрела на Валеру, но взгляд у неё был не то чтобы злым — скорее усталым. Будто она уже всё это видела. Настя Сергушина допела «Куда уходит детство». Все, кто был в зале, хлопали. Песня была тихая, грустная, немного не по-пионерски, но очень красивая. Валерка хлопал громче всех. Только Жанне Шалаевой композиция не нравилась. Она переглянулась со своей подругой Лёлик. Та кивнула. Они решили предложить свою песню — «Шизгара», она же «Venus». Поднявшись на сцену, Жанна «случайно» толкнула Настю плечом — так, что та чуть не упала с низкой сцены. Никто не заметил. Или сделал вид. Поставили музыку, и Шалаева с Лёлик принялись исполнять вызывающие движения под сильный акцент западной песни. Вероника Генриховна, руководительница кружка, почему-то обрадовалась. — Да, это то, что нужно на родительский день! — сказала она, хлопнув в ладоши. Стоп. Что? Сергушина поёт красиво. Валерка был не согласен. Он хотел, чтобы утвердили песню Сергушиной. Он даже поднял руку, когда Вероника спросила: — Хорошо. Кто за «Шизгара»? Все подняли руки. Кроме Валеры. — Я — за «Куда уходит детство», — сказал он. Голос его прозвучал слишком громко в тишине. Шалаева недовольно хлопнула жвачкой, которую только что надула. Но коллектив уже проголосовал — большинством. Вероника кивнула и ушла к Сане, своему помощнику, за подбором музыки. А Жанна осталась. — Куда против коллектива попёр? — она смотрела на Лагунова недовольно, скрестив руки на груди. — Че, очки напялил — всё? Самый умный? — Рот закрой, — кратко и ясно ответил парень. Жанна замолчала. На секунду. Потом перевела взгляд на девочку, стоявшую за спиной Валеры. — Слышь, Сергушина, че себе защитника нашла? — она шагнула ближе. — Такого же дохлого? — Не трогай её! — Валерка шагнул вперёд. — А то что? А давай мы её в туалет окунём? М? — улыбнулась Шалаева. У неё был добрый вид — самый страшный вид, какой только может быть у человека за секунду до удара. Она толкнула Настю. Валера не думал. Он просто побежал — и сам попытался толкнуть Шалаеву, но она была выше и шире. Он случайно задел её по носу. Не сильно. Но достаточно. — Ты че… охренел? — Жанна посмотрела на Валеру. Кровь не шла, но нос покраснел. Она улыбнулась — по-другому. — Я тебе жизнь испорчу, понял? Она толкнула Валеру в плечо — сильно, так что он отшатнулся к стене. Подружка повторила, для симметрии. И они ушли, громко чавкая жвачкой и смеясь. Через десять минут кружок закончился. Валера стоял у выхода и ждал. Он увидел Анастасию, выходящую последней, и подбежал к ней. — Привет… — неловко начал он. — Чего тебе? — улыбнувшись, спросила она. Улыбка была усталой. Почти взрослой. — Я… давай я тебя провожу до корпуса?.. А то вдруг опять нападут?.. — Он смотрел на девочку, стараясь не встречаться с ней глазами. Сергушина остановилась. — Лагунов, если хочешь защищать меня, нужно сначала, чтобы тебя кто-нибудь защищал. Она ушла. Быстро, почти побежала, только белые волосы мелькнули за поворотом. Валера остался стоять в пустом коридоре. Пахло краской и старым деревом. Из открытого окна дул прохладный ветерок — тот самый, что дул в начале. Ему было двенадцать. И он впервые понял, что быть «самым умным» иногда совсем не помогает. *** Хор закончился под вялые аплодисменты. Кто-то хлопал вежливо, кто-то — потому что все хлопали, а кто-то — как Игорь — не хлопал вовсе, просто сидел, уставившись в одну точку на сцене, где уже складывали стулья. Через некоторое время в дверях зала появилась девушка — с бледными, почти белыми волосами. Это была Анастасия, только уже повзрослевшая раз в десять. Она сидела с каким-то мужчиной в возрасте, в погонах, с медалями на груди. Сидели они спереди, в ряду для почётных гостей, и за всё время выступления не сказали друг другу ни слова. Военный — отец, наверное, или дядя, Валера не помнил точно — сидел с прямой спиной, положив фуражку на колени, и смотрел на сцену с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших к порядку и не умеющих расслабляться. Валерка заметил её не сразу. А когда заметил — замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и больно. Она не изменилась. Нет, изменилась, конечно, — стала старше, строже, в лице появилась какая-то холодная уверенность, которой не было в одиннадцать лет. Но волосы — те же. Белые, как в том лагере, под потрёпанным фортепиано. Такие же длинные, только теперь не распущенные, а аккуратно собранные в низкий пучок на затылке. Он смотрел на неё, а она не смотрела на него. Или делала вид. Сидела прямо, положив руки на колени, и слушала очередное выступление — какие-то старшеклассники читали стихи о мире, громко, с пафосом, но без души. — Валер, ты чего залип? — Рита ткнула его локтем в бок. — Там твоя мачеха с того ряда машет. Валера дёрнулся, моргнул. Вероника действительно повернулась к залу и искала его глазами. Поймав его взгляд, она слегка улыбнулась — той улыбкой, которая говорила: «Держись, мы почти закончили». Он попытался улыбнуться в ответ, но получилась какая-то кривая гримаса. Рядом Лёва Хлопов уже почти спал, свесив голову на грудь и тихонько посапывая. — Хлопов, проснись, — прошептал Валера, пихнув его плечом. — А? Че? — Лёва резко выпрямился, протёр глаза кулаком. — Закончилось уже? — Почти. — Ну и слава богу, — зевнул он, не прикрывая рта. — Я так больше не могу. Это ж сколько можно сидеть? Хуже, чем на физре теорию слушать. Рита фыркнула, но ничего не сказала. Она смотрела куда-то в сторону — туда, где сидел Плоткин, и взгляд у неё был странный, задумчивый. Валера заметил это и почувствовал, как внутри шевельнулось что-то неприятное, похожее на ревность. Или нет. Не ревность. Что-то другое, более сложное. --- Через два часа школьное «выступление» наконец закончилось. Два часа торжественных речей, стихов, песен и одного затянутого выступления Плоткина, который говорил о патриотизме, о долге, о том, как важно быть примером для подражания. Говорил он ровно, без бумажки, но каждое слово звучало так, будто он зачитывал его с невидимого листа. Игорь за это время ни разу не повернул головы в его сторону. Сидел как каменный. Все стали расходиться кто куда — родители хватали детей за руки и вели к выходу, учителя суетливо собирали микрофоны и стулья, кто-то из техперсонала уже выносил мусорные мешки из-под кулис. Валерка всё ещё сидел на месте, зажатый между Лёвой и Ритой. Ноги затекли, голова шумела от духоты и громких звуков. Сергушина со своим отцом прошли мимо них — не специально, просто через центральный проход, который вёл к выходу. Девушка на секунду посмотрела на Лагунова. Взгляд был короткий, как укол булавки — быстрый, острый и тут же отведённый в сторону. Валера отвёл глаза. Слегка нервно сглотнул. Сердце снова пропустило удар. Он хотел что-то сказать — простое, неловкое, вроде «привет» или «как дела», — но язык прилип к нёбу, и он только молча провожал её взглядом, пока белый пучок не исчез в потоке людей. — Ты чего? — спросил Лёва, заметив его состояние. — Белый как стена. — Ничего, — ответил Валера слишком быстро. — Просто… устал. Пошли уже. Он попрощался с Лёвой — тот помахал рукой и пошёл к выходу, насвистывая что-то из репертуара «Ласкового мая», — и вышел на улицу вместе с Игорем и Вероникой. Те шли молча — Игорь с застывшим лицом, Вероника чуть позади, теребя ремешок сумки. Никто не обсуждал Плоткина. Никто не говорил о том, как он смотрел на них в начале, как задержал руку Вероники на лишнюю секунду, как потом весь концерт сидел, чуть повернув голову в их сторону. И о том, как он почти минуту не отпускал руку Вероники — это Валера видел даже из четвёртого ряда. Валера шёл сзади и думал о Насте. О том, что она сказала тогда, в лагере. О том, как её белые волосы светились в полумраке. И о том, почему она была там, на концерте, с военным. Неужели она живёт в этом городе? Неужели они всё это время были рядом — и он не знал? Он хотел спросить у Вероники, но посмотрел на её бледное, напряжённое лицо и понял, что сейчас не время. Не сегодня. --- Хлопов вышел из школы один. Он шмыгал носом — на улице было хмуро, сыро, небо затянуло так, что ни просвета. Хорошо хоть дождь кончился. Асфальт блестел лужами, с карнизов всё ещё капало, и где-то вдалеке начинала включаться вечерняя иллюминация — редкие жёлтые огни в окнах. Парень сунул руку в карман штанов — сигарет не осталось. А курить хотелось. Сильно. Так, что пальцы сами потянулись к пачке, которой не было, и сжали пустоту. И решил дойти до киоска. Он купил «Приму» — других не было — и закурил, стоя под козырьком закрытого магазина. Дым шёл в сырое небо, размываясь, исчезая, и Лёва смотрел на него, ни о чём не думая. Просто курил. Просто ждал, когда пройдёт это странное, липкое чувство после разговора с Плоткиным. — А ты не боишься, что учителя увидят? — раздался голос сбоку. Лёва обернулся. У стены магазина, прислонившись спиной к кирпичам, стоял Валера. Один. Без родителей. — Лагунов? Ты как здесь? — с магазина, — просто сказал Валера. — Вероника и Игорь сказали, молоко купить. А сам — сюда. — Он помолчал. — Видел, как ты пошёл. Лёва затянулся, выпустил дым в сторону. Не предложил сигарету — знал, что Валера не курит. — А родители твои… — начал он и запнулся. — Что? — Ну, они же не совсем твои родители, да? Вероника и Игорь? Я слышал, как девчонки в классе болтали. Валера помолчал. Потом кивнул. — Опекуны, — сказал он. — Мои родители погибли. Три года назад. Лёва вытащил сигарету изо рта. Посмотрел на Валеру внимательно, по-новому. — Слушай, я не знал. Извини.—виноватно почесал затылок Лёва,—Ему было стыдно...он же знакомы с лагеря...ну как знакомы..Просто после лагеря их свзять прервалась,буквально год назад,когда Лёва перевёлся они начали общаться. — Ничего страшного. Ты же не специально. Наступила тишина. Неловкая, но не враждебная. Слышно было, как капает с крыши и где-то далеко лает собака. Он огляделся и заметил девушку у крыльца. Она стояла, опершись о перила, и курила. Глубокая затяжка, выдох в серое небо. Белые волосы — он сразу узнал. Сергушина. Лёва подошёл ближе. — Привет, не могла бы… — начал он и замолчал. Прищурился. — Сергушина? Это же та, которая с Валеркой за ручку тогда ходила. Настя вроде. Да, точно она. Девушка посмотрела на парня вопросительно — холодно, без интереса. — Ты же была в лагере, в восемьдесят первом. «Буревестник», — напомнил парень. — Я Лёва Хлопов. Ну, футболист. Мы ещё на линейке часто сталкивались. Сергушина пробежалась по нему взглядом — коротко, как учительница по списку неуспевающих. — Что нужно? — Она стряхнула пепел, даже не поворачивая головы. Лёва замялся. Почесал затылок. Потом решился: — Этот… ты с Валерой, ну… вы вместе? — выдал он резко, как отрезал. Сергушина посмотрела на него. В глазах — ни удивления, ни тоски. Только усталость и какая-то серая, спокойная жестокость. — С Лагуновым? — переспросила она. — Нет. — А можно спросить почему? — Мы расстались ещё в восемьдесят четвёртом. Он изменился. В плохую сторону. Лёва недоверчиво покачал головой: — Валера? Это сейчас о том самом Валере, которого я знаю ещё с лагеря? Отличник же. — Он самый, — перебила Сергушина. Договорила сигарету, затушила о перила — даже не поморщилась. — Добрый был. Смешной. А потом стал… не знаю. Она помолчала. — Совет тебе, — посмотрела на парня. — Не общайся с ним. Без друзей останешься. — То есть это он виноват? — Хлопов начал злиться. — А ты при чём? Сергушина не ответила. Она сунула руки в карманы пальто, развернулась и пошла прочь. На прощание бросила через плечо: — Твоё дело — иметь друзей или нет. И скрылась за зданием. Лёва стоял на крыльце, сжимая пустые карманы. В голове гудело. Её слова засели где-то под рёбрами — не как боль, а как заноза. «Он изменился» «Без друзей останешься». Хлопов сплюнул в сторону и про себя пробубнил: — Блять. Так ещё и сигареты не взял. Он достал пустую пачку, смял её и кинул в урну. Пошёл домой, под хмурым небом, переосмысливая всё, что услышал. И почему-то было обидно. Не за себя — за Валерку. Потому что Сергушина была неправа. Или права? Этого он не знал. Хор закончился под вялые аплодисменты. Кто-то хлопал вежливо, кто-то — потому что все хлопали, а кто-то — как Игорь — не хлопал вовсе, просто сидел, уставившись в одну точку на сцене, где уже складывали стулья. Через некоторое время в дверях зала появилась девушка — с бледными, почти белыми волосами. Это была Анастасия, только уже повзрослевшая раз в десять. Она сидела с каким-то мужчиной в возрасте, в погонах, с медалями на груди. Сидели они спереди, в ряду для почётных гостей, и за всё время выступления не сказали друг другу ни слова. Военный — отец, наверное, или дядя, Валера не помнил точно — сидел с прямой спиной, положив фуражку на колени, и смотрел на сцену с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших к порядку и не умеющих расслабляться. Валерка заметил её не сразу. А когда заметил — замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и больно. Она не изменилась. Нет, изменилась, конечно, — стала старше, строже, в лице появилась какая-то холодная уверенность, которой не было в одиннадцать лет. Но волосы — те же. Белые, как в том лагере, под потрёпанным фортепиано. Такие же длинные, только теперь не распущенные, а аккуратно собранные в низкий пучок на затылке. Он смотрел на неё, а она не смотрела на него. Или делала вид. Сидела прямо, положив руки на колени, и слушала очередное выступление — какие-то старшеклассники читали стихи о мире, громко, с пафосом, но без души. — Валер, ты чего залип? — Рита ткнула его локтем в бок. — Там твоя мачеха с того ряда машет. Валера дёрнулся, моргнул. Вероника действительно повернулась к залу и искала его глазами. Поймав его взгляд, она слегка улыбнулась — той улыбкой, которая говорила: «Держись, мы почти закончили». Он попытался улыбнуться в ответ, но получилась какая-то кривая гримаса. Рядом Лёва Хлопов уже почти спал, свесив голову на грудь и тихонько посапывая. — Хлопов, проснись, — прошептал Валера, пихнув его плечом. — А? Че? — Лёва резко выпрямился, протёр глаза кулаком. — Закончилось уже? — Почти. — Ну и слава богу, — зевнул он, не прикрывая рта. — Я так больше не могу. Это ж сколько можно сидеть? Хуже, чем на физре теорию слушать. Рита фыркнула, но ничего не сказала. Она смотрела куда-то в сторону — туда, где сидел Плоткин, и взгляд у неё был странный, задумчивый. Валера заметил это и почувствовал, как внутри шевельнулось что-то неприятное, похожее на ревность. Или нет. Не ревность. Что-то другое, более сложное. --- Через два часа школьное «выступление» наконец закончилось. Два часа торжественных речей, стихов, песен и одного затянутого выступления Плоткина, который говорил о патриотизме, о долге, о том, как важно быть примером для подражания. Говорил он ровно, без бумажки, но каждое слово звучало так, будто он зачитывал его с невидимого листа. Игорь за это время ни разу не повернул головы в его сторону. Сидел как каменный. Все стали расходиться кто куда — родители хватали детей за руки и вели к выходу, учителя суетливо собирали микрофоны и стулья, кто-то из техперсонала уже выносил мусорные мешки из-под кулис. Валерка всё ещё сидел на месте, зажатый между Лёвой и Ритой. Ноги затекли, голова шумела от духоты и громких звуков. Сергушина со своим отцом прошли мимо них — не специально, просто через центральный проход, который вёл к выходу. Девушка на секунду посмотрела на Лагунова. Взгляд был короткий, как укол булавки — быстрый, острый и тут же отведённый в сторону. Валера отвёл глаза. Слегка нервно сглотнул. Сердце снова пропустило удар. Он хотел что-то сказать — простое, неловкое, вроде «привет» или «как дела», — но язык прилип к нёбу, и он только молча провожал её взглядом, пока белый пучок не исчез в потоке людей. — Ты чего? — спросил Лёва, заметив его состояние. — Белый как стена. — Ничего, — ответил Валера слишком быстро. — Просто… устал. Пошли уже. Он попрощался с Лёвой — тот помахал рукой и пошёл к выходу, насвистывая что-то из репертуара «Ласкового мая», — и вышел на улицу вместе с Игорем и Вероникой. Те шли молча — Игорь с застывшим лицом, Вероника чуть позади, теребя ремешок сумки. Никто не обсуждал Плоткина. Никто не говорил о том, как он смотрел на них в начале, как задержал руку Вероники на лишнюю секунду, как потом весь концерт сидел, чуть повернув голову в их сторону. И о том, как он почти минуту не отпускал руку Вероники — это Валера видел даже из четвёртого ряда. Валера шёл сзади и думал о Насте. О том, что она сказала тогда, в лагере. О том, как её белые волосы светились в полумраке. И о том, почему она была там, на концерте, с военным. Неужели она живёт в этом городе? Неужели они всё это время были рядом — и он не знал? Он хотел спросить у Вероники, но посмотрел на её бледное, напряжённое лицо и понял, что сейчас не время. Не сегодня. --- Хлопов вышел из школы один. Он шмыгал носом — на улице было хмуро, сыро, небо затянуло так, что ни просвета. Хорошо хоть дождь кончился. Асфальт блестел лужами, с карнизов всё ещё капало, и где-то вдалеке начинала включаться вечерняя иллюминация — редкие жёлтые огни в окнах. Парень сунул руку в карман штанов — сигарет не осталось. А курить хотелось. Сильно. Так, что пальцы сами потянулись к пачке, которой не было, и сжали пустоту. И решил дойти до киоска. Он хоте купить «Приму» — но сегодня там была злая тетка,а не Мария Валерьевна,которая всегда ему продаёт сигареты.Стоя под козырьком закрытого магазина. Дым шёл в сырое небо, размываясь, исчезая, и Лёва смотрел на него, ни о чём не думая. Просто курил. Просто ждал, когда пройдёт это странное, липкое чувство после разговора с Плоткиным. — А ты не боишься, что учителя увидят? — раздался голос сбоку. Лёва обернулся. У стены магазина, прислонившись спиной к кирпичам, стоял Валера. Один. Без родителей. — Лагунов? Ты как здесь? — с магазина, — просто сказал Валера. — Вероника и Игорь сказали, молоко купить. А сам — сюда. — Он помолчал. — Видел, как ты пошёл. Лёва затянулся, выпустил дым в сторону. Не предложил сигарету — знал, что Валера не курит. — А родители твои… — начал он и запнулся. — Что? — Ну, они же не совсем твои родители, да? Вероника и Игорь? Я слышал, как девчонки в классе болтали. Валера помолчал. Потом кивнул. — Опекуны, — сказал он. — Мои родители погибли. Три года назад. Лёва вытащил сигарету изо рта. Посмотрел на Валеру внимательно, по-новому. — Слушай, я не знал. Извини.—виноватно почесал затылок Лёва,—Ему было стыдно...он же знакомы с лагеря...ну как знакомы..Просто после лагеря их свзять прервалась,буквально год назад,когда Лёва перевёлся они начали общаться. — Ничего страшного. Ты же не специально. Наступила тишина. Неловкая, но не враждебная. Слышно было, как капает с крыши и где-то далеко лает собака. Он огляделся и заметил девушку у крыльца. Она стояла, опершись о перила, и курила. Лёва подошёл ближе. — Привет, не могла бы… — начал он и замолчал. Прищурился. — Сергушина? Это же та, которая с Валеркой за ручку тогда ходила. Настя вроде. Да, точно она. Девушка посмотрела на парня вопросительно — холодно, без интереса. — Ты же была в лагере, в восемьдесят первом. «Буревестник», — напомнил парень. — Я Лёва Хлопов. Ну, футболист. Мы ещё на линейке часто сталкивались. Сергушина пробежалась по нему взглядом — коротко, как учительница по списку неуспевающих. — Что нужно? — Она стряхнула пепел, даже не поворачивая головы. Лёва замялся. Почесал затылок. Потом решился: — Этот… ты с Валерой, ну… вы вместе? — выдал он резко, как отрезал. Сергушина посмотрела на него. В глазах — ни удивления, ни тоски. Только усталость и какая-то серая, спокойная жестокость. — С Лагуновым? — переспросила она. — Нет. — А можно спросить почему? — Мы расстались ещё в восемьдесят четвёртом. Он изменился. В плохую сторону. Лёва недоверчиво покачал головой: — Валера? Это сейчас о том самом Валере, которого я знаю ещё с лагеря? Отличник же. — Он самый, — перебила Сергушина. Договорила сигарету, затушила о перила — даже не поморщилась. — Добрый был. Смешной. А потом стал… не знаю. Она помолчала. — Совет тебе, — посмотрела на парня. — Не общайся с ним. Без друзей останешься. — То есть это он виноват? — Хлопов начал злиться. — А ты при чём? Сергушина не ответила. Она сунула руки в карманы пальто, развернулась и пошла прочь. На прощание бросила через плечо: — Твоё дело — иметь друзей или нет. И скрылась за зданием. Лёва стоял на крыльце, сжимая пустые карманы. В голове гудело. Её слова засели где-то под рёбрами — не как боль, а как заноза. «Он изменился» «Без друзей останешься». Хлопов сплюнул в сторону и про себя пробубнил — Блять. Так ещё и сигареты не взял. Он достал пустую пачку, смял её и кинул в урну. Пошёл домой, под хмурым небом, переосмысливая всё, что услышал. И почему-то было обидно. Не за себя — за Валерку. Потому что Сергушина была неправа. Или права? Этого он не знал.