Пожалуйста, не умирай

Неделя в Берилаге тянулась как месяц. Катя привыкла к лазарету — к запаху спирта и крови, к тусклой лампе под потолком, к тишине, которая наступала после отбоя. Она знала, где лежат бинты, где хранятся антибиотики, какой из пациентов капризничает, а какой готов умереть молча. Она знала, когда Волынов злится — тогда он начинал стучать по столу пустой кружкой, и когда он устаёт — тогда его глаза становились мутными, как вода в сточной канаве. Она знала, когда ЧК заходит в лазарет просто так — без повода, без вопросов, только чтобы постоять в углу и посмотреть на неё. Она не уходила. Не потому, что некуда — потому что чувствовала: зачем-то она здесь нужна. Не Волынову, который справлялся и без неё. Не заключённым, которых она перевязывала и укалывала. Кому-то другому. Она не знала — кому. Просто знала. Как знают, что в темноте тоннеля надо идти прямо, даже если не видишь стен. Потому что если остановишься — тебя настигнут. Много времени она проводила в лазарете. Даже когда работы не было — сидела на табурете, смотрела в стену и думала. Вспоминала. Чаще всего — еду. Мамины пирожки с картошкой. Бабушкино варенье из крыжовника. Школьную столовую, где давали котлету с пюре и компот из сухофруктов. Она тогда морщилась — компот был слишком сладким. Теперь она отдала бы всё за один глоток. За один глоток того детства, которое уже не вернуть. Люди. Настоящие, не те, которые рождались и умирали в бетоне. Люди, которые знали, что такое отпуск. Что такое выходные. Что такое «завтра на работу» — без страха, что завтра тебя убьют в тоннеле. Москва. Та, которой больше нет. С куполами церквей и широкими проспектами. Она смотрела в потолок лазарета и видела небо. Серое, низкое, но настоящее. Она закрывала глаза — и перед ней вставали улицы, по которым она ходила в школу, магазины, где она покупала мороженое, парки, где она гуляла с мальчишками, которые теперь, наверное, уже мертвы. Семья. Мать, которая держала её за руку, когда они шли в поликлинику. Отец, который учил её кататься на велосипеде. Дедушка, который рассказывал о войне — о своей, настоящей, а не той, что шла в метро. «Они умерли, — думала Катя. — Или не умерли. Наверно.» Она отгоняла воспоминания. Они мешали работать. Но они возвращались. Всегда возвращались. Как вода в старую трубу — просачиваясь сквозь трещины, заполняя всё, что можно заполнить. Пришло время обеда, об этом ей сообщил Волынов, уходя к себе в кабинет. Катя вышла из лазарета в коридор. Дверь за ней закрылась с глухим металлическим стуком. Коридоры Берилага были длинными, бетонными, с редкими тусклыми лампами. Пахло мазутом, сыростью и страхом. Свет здесь был жёлтым, больным, как умирающий зуб. Он не освещал — он только обозначал границы тьмы. По пути она смотрела на заключённых. Они сидели в камерах — кто на нарах, кто на полу. Худые, грязные, с пустыми глазами. Некоторые просили еду. Некоторые — молчали. Кто-то молился, кто-то проклинал. Пальцы некоторых были обмотаны грязными тряпками — то ли от холода, то ли от ран. Катя старалась не смотреть на них слишком долго. Потому что если смотреть — начинаешь видеть в них себя. А это — опасная привычка. Она приводит к жалости. А жалость — к слабости. А слабость — к смерти. Но она всё равно смотрела. Катя смотрела на некоторых с особым сожалением. На тех, кто не сопротивлялся. На тех, кто уже сдался. Они не смотрели на неё — смотрели в стену. Или в пол. Или в никуда. Их глаза были пустыми, как старые колодцы. «Ты могла быть на их месте, — думала Катя. — Если бы не удача. Если бы не тот тоннель. Если бы не время». Она прошла мимо камеры, где сидел старик с седой щетиной. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, которую никто не обновлял. Кожа — серая, как бетон вокруг. Он поднял голову — увидел её. Не попросил ничего. Только покачал головой. Медленно, как будто движения причиняли ему боль. Она не спросила ничего, только с сожалением глянула. Чувствовала, умирает. Чувствовала это по запаху — от старика пахло не потом и грязью, как от других. От него пахло чем-то сладковатым, приторным. Запах разложения, который идёт изнутри. Он сидел прямо на бетонном полу, и его грудь поднималась редко, с хрипом. Старик протянул руку — будто прося чего-то, прямо через прутья. Катя улыбнулась. Улыбка вышла кривой, неуверенной — она давно не улыбалась по-настоящему. Она дотронулась до предплечья старика. Кожа была холодной и сухой, как бумага. Тот заулыбался. Не сразу — сначала не поверил. Потом его лицо расплылось в морщинистой, почти детской улыбке. — Спасибо, дочка, — сказал он. Голос был слабым, как треск старой лампы. Он скромно высвободил руку и вернулся на лежанку, сразу проваливаясь в сон. Катя постояла ещё несколько секунд, глядя на него через решётку. Потом повернулась и пошла дальше. Столовая в Берилаге располагалась в бывшем техническом помещении — большом, вытянутом, с низким потолком. Здесь было холодно, даже зимой, и люди сидели в куртках, прижимаясь к столам, как к последнему убежищу. Запах пригоревшей каши и кислого хлеба смешивался с запахом сырости. Люди ели молча, не глядя друг на друга. Каждый был сам за себя. Обед был скудным — жидкая каша, кусок хлеба, кружка компота. Катя села за дальний стол, в углу. Ела медленно. Не потому, что вкусно — потому что больше нечего было делать. Она пережёвывала каждый кусок тщательно, как учила мать: «Не спеши, а то подавишься». Тогда это казалось глупым советом. Теперь — немногим, что осталось от той жизни. К ней подсел Волынов. Положил перед собой такую же миску, вздохнул. Его руки дрожали — от старости, от усталости, от того, что он слишком много лет провёл здесь, в этом бетоне. — Ты чего такая кислая? — спросил он. В его голосе не было насмешки — скорее, усталое участие. — Воспоминания, — ответила Катя. Она не подняла головы. Продолжала мешать кашу ложкой, хотя там давно уже нечего было мешать. — Это лечится работой, — сказал Волынов. Он отхлебнул из кружки. Поморщился — компот был кислым. — Работа помогает забыть, — добавил он. — А забыть — это иногда лучше, чем помнить. Катя молчала. Она смотрела в свою миску и видела в ней не кашу — а мамины пирожки. Тёплые, румяные, с хрустящей корочкой. Она вспомнила, как мама ставила их на стол и говорила: «Ешь, пока горячие». Она ела. И не знала, что через несколько дней будет сидеть в бетонной столовой, в метро, за 20 лет от прошлого, и есть жидкую кашу, которая пахнет грибами. — Я помню всё, — сказала Катя тихо. — Каждую мелочь. Каждый запах. Каждое слово. Волынов посмотрел на неё. Его старческие глаза — выцветшие, с красными прожилками — встретились с её голубыми. Он помолчал. Потом сказал: — Это хорошо. И плохо. Потому что помнить — это тоже работа. И она не заканчивается никогда. Я уже почти забыл. Катя кивнула. Доела кашу. Убрала кружку. Она встала из-за стола и пошла обратно в лазарет. Мимо заключённых. Мимо охранников. Мимо ЧК, который стоял в конце коридора, скрестив руки, и смотрел на неё — как всегда, без слов. Она прошла мимо, не взглянув на него. Но чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, долгий, как приговор. В лазарете её ждал новый пациент.