Пожалуйста, не умирай

Чеслав проснулся затемно. Не от кошмара — от тишины, которая бывает перед бедой. Такая тишина всегда предшествует чему-то плохому: вылазке мутантов, прорыву границы, смерти. Он научился слышать её за годы, проведённые в бетоне. Лампы в капсуле ещё не зажгли, имитируя рассвет, и темнота стояла густая, как в тоннеле без огней. Он лежал на спине, глядя в потолок, и перебирал в голове дела, которые накопились за вчера. Бумаги. Сводки с периметра. Рапорт о расходе патронов — цифры не сходились, кто-то воровал со склада. ЧК приказал проверить кладовщика. Тот уже сидел в камере, ждал допроса. Ещё один — из охраны, которого видели в курилке с анархистским знаком на рукаве. ЧК не верил в совпадения. В Берилаге не было совпадений — только цепочки, которые вели к одной точке. Бунт? Нет, только не при нем. Он встал, оделся — быстро, без лишних движений. Сапоги, ремень, кобура. Китель застегнул на все пуговицы — привычка, выработанная годами. В зеркале — бледное лицо, шрамы, стеклянный глаз. Корбут отвернулся. Он ненавидел зеркала. Они напоминали ему, что он уже не тот человек, которым был когда-то. Вышел. Плечи расправлены, походка — командирская. Он шёл по коридору, и шаги его отдавались в бетоне, как удары метронома. Коридоры были пусты. Только редкие дежурные на постах вытягивались, когда он проходил мимо. ЧК кивнул — не глядя. Он думал о вчерашнем допросе. О её лице, когда она вспоминала. О том, как она всхлипнула — и не заплакала. Она была как старая рана, которая не заживает, но и не болит, пока её не трогаешь. Он тронул. И теперь она болела у него внутри. Обход закончился подозрительно быстро: будучи в своих мыслях, Корбут обошёл весь Берилаг и даже не заметил, как. Ну и черт бы с ним! Вернулся в кабинет. Он чувствовал себя опустошённым — как будто кто-то вынул из него всё, что можно было вынуть, и оставил только пустую оболочку. ЧК зажёг лампу — тусклую, настольную, с облупившимся зелёным абажуром. Разложил бумаги. Взял перо. Начал писать рапорт для Москвина — о состоянии складов, о нехватке патронов, о необходимости усилить патрули на дальней ветке. Строчки получались ровными, казёнными, без эмоций. ЧК перечитал, поправил запятую. Но буквы расплывались, как мухи в банке. Он думал о другом. В дверь постучали — негромко, не как обычно. Не адъютант. ЧК поднял голову. Этот стук он узнал бы из тысячи. Тихий, но уверенный. Не просьба — заявление. — Войдите. Дверь открылась. На пороге стояла Катя. Она была в новой форме — серой, казённой, с длинными рукавами, которые пришлось подворачивать. Китель, который ей выдали, сидел мешковато, но был чистым. Волосы собраны в низкий пучок на затылке. Лицо бледное, глаза — светло-голубые, ясные. Она выглядела иначе, чем вчера. Спокойнее. Собраннее. Как будто приняла какое-то решение. ЧК смотрел на неё несколько секунд. Отложил перо. Он почувствовал, как внутри напряглось что-то — не страх, не злость. Предчувствие. — Докладывай, — сказал он. — Я пришла поставить вас в известность, товарищ комендант, — Катя замолчала, будто собиралась с духом. Её пальцы сжались в кулаки — она заметила это и сразу разжала. Но Чеслав увидел. — О чём? — Я ухожу. ЧК замер. Не шелохнулся. Только пальцы на столе сжались — до побеления костяшек. Внутри что-то оборвалось — как старая струна, которая не выдержала напряжения. — Куда? — Не знаю, — ответила Катя. — Сейчас мне нужно двигаться. Я не могу здесь оставаться. — Нет, — бросил комендант. Он встал. — Ты работаешь в лазарете. Волынов доволен. — Волынов справится и без меня, — Катя смотрела ему в глаза. Не отводила взгляд. В её глазах не было страха — была только тихая, спокойная уверенность. Как у человека, который уже всё решил. ЧК встал. Прошёлся по кабинету — три шага туда, три обратно. Сапоги стучали по бетону — глухо, зло, как выстрелы. Он чувствовал, как внутри закипает ярость. И что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. — Ты не уйдёшь, — сказал он. Катя молчала. — Я комендант этой стсныии, комендант Берилага. Я решаю, кто здесь остаётся, а кто уходит. Ты остаёшься, — отчеканил Корбут. — Вы не сможете меня удержать, — тихо сказала Катя. — Смогу, — уверенно ответил ЧК. — Посадить в карцер. Приставить охрану. Лишить еды. У меня есть способы. Она не смотрела на него от страха. Она смотрела на него от вызова. ЧК знал этот взгляд. Он сам так смотрел на Москвина. Когда у него уже был план действий, который ничего не могло отменить. Она смотрела на него, как на равного. Это было невыносимо. — Зачем? — спросила она. ЧК не ответил. Остановился у стены, заложил руки за спину. Он смотрел на неё, и в голове его проносились мысли: «Она нужна мне. Не лазарету. Не Волынову. Мне». — Ты нужна здесь, — сказал он. — В лазарете. — Я не врач, — сказала Катя. — Ты спорить со мной будешь? — ЧК повернулся к ней, смотрел злобно, как на угрозу. Его голос стал ниже, жёстче. — Остаёшься. Катя отвела взгляд. Посмотрела на карту, на стену, на лампу. Она искала выход из этой ситуации — но не находила. Потому что выхода не было. Только правда. — Мне нужно идти, — сказала она. — Я не отпускаю, — повторил ЧК. Катя стояла неподвижно. Секунду. Другую. Потом развернулась и вышла. Не хлопнула дверью — закрыла тихо. Как будто оставляла что-то на потом. Как будто говорила: «Я ещё вернусь». ЧК остался один. Смотрел на дверь. На ручку, которую она касалась. На пол, где секунду назад стояли её стоптанные туфли. — Блять, — выругался он, кинув карандаш куда-то в сторону. Внутри кипела ярость и что-то ещё, что не давало поднять на неё руку, хотя так хотелось. Он мог бы приказать охране схватить её. Запереть в карцере. Поставить на цепь. Но он не сделал этого. Потому что знал: если он её запрёт — она умрёт. Не от голода, не от холода. А от того, что он сломал в ней что-то, чего не мог понять. Он сел за стол. Взял ручку. Рука дрожала. *** Волынов сидел за столом, просматривал журнал учёта. Он не любил, когда его отвлекали, но сегодня что-то было не так. Воздух в лазарете казался тяжелее обычного. Поднял голову, когда дверь открылась. — Катерина не приходила? — спросил он дежурного. — Нет. Волынов нахмурился. Его старческие пальцы сжали ручку сильнее, чем нужно. Он пошёл в столовую. Катя не приходила и туда. Её палатка была пуста — аккуратно заправленная койка, стопка книг на тумбочке, старая одежда, которую она сменила, аккуратно сложена. Волынов постоял у порога, покачал головой. Он знал, что она ушла. Чувствовал это. Так, как чувствуют приближение грозы. Пошёл к ЧК — отчитываться. Знал, что крики обеспечены. Шёл медленно, тяжело ступая. В коридорах было тихо. Корбут сидел за столом. Перед ним — рапорт о кладовщике. Читал — не понимал. Слова рассыпались, как песок сквозь пальцы. Вместо них перед глазами — её лицо. Её голос: «Я ухожу». «Она ушла. Просто — встала и ушла. Сказала — не могу оставаться». Он отложил бумаги. Встал, подошёл к стене, посмотрел на карту, словно искал там ответ. Карта молчала. «Ты нужна здесь, — сказал он ей. А сам не знал — зачем. Для лазарета? Для Волынова?» Корбут усмехнулся. Горько, одними уголками губ. Он знал зачем. Но боялся себе в этом признаться. «Я так хочу», — подумал он. Он вернулся за стол. Взял перо. Написал: «Приказ № 102. Усилить патрулирование на станции и прилегающих тоннелях. Особое внимание — женщинам, передвигающимся без сопровождения». Отложил перо. Позвал адъютанта. — Передать Берзину. — Слушаюсь. Адъютант вышел. ЧК остался один. Смотрел на дверь минуту, две, пять. Тишина давила на него, как бетонная плита. Дверь открылась снова. Первая мысль — «Одумалась?». Но это был Волынов. Он вошёл, остановился у порога. — Товарищ Корбут, она ушла, — сказал доктор. Не вопрос. Констатация. Комендант кивнул. — Я знаю, — сказал он. — Будем искать? — спросил Волынов. ЧК молча кивнул. Он смотрел на карту. На линии, расходящиеся по карте, как вены. На тоннели, уходящие в темноту. На ту точку, где заканчивался мир. Улица Подбельского — станция расположения исправительного лагеря имени товарища Берзина — крайняя станция линии. Значит, остаётся только одно: уйти она могла только через главный вход, мимо поста. А это значит, что охрана зевала. Этот факт бил по самолюбию больнее, чем пуля. В его крепости, в его Берилаге, какой-то медик без документов, без пропуска, без оружия просто взяла и вышла. Как будто здесь был не блокпост, а проходной двор. — Берзина, — позвал ЧК. Голос его был ровным, но в нём звенела сталь. Он не кричал перед казнью. Через минуту начальник охраны стоял на пороге — заспанный, с дёргающимся подбородком. Он явно только что проснулся и не успел даже привести себя в порядок. Пуговица на кителе была застёгнута неправильно. ЧК заметил это, но не сказал ни слова. Он запомнил. Всё запомнил. — Проспали, — сказал Корбут. Не вопрос. Утверждение. — Кого, товарищ капитан? — Берзин моргал, пытаясь сообразить, что происходит. Его глаза бегали по кабинету, ища подсказку. — Медика. Она вышла с территории. Пешком. У неё нет пропуска, нет документов. Как она прошла блокпост? Берзин открыл рот. Закрыл. Его лицо побледнело. Он понял, что это значит. Если пропустили медика — значит, пропустят кого угодно. Диверсантов. Мутантов. Любую угрозу. — Я выясню, — сказал он. Голос его дрогнул. — Выясни. И проверь всех, кто был на посту. Если она смогла пройти — значит, сможет и враг. — ЧК помолчал, развернулся к карте, провёл пальцем вдоль Красной линии. Голос сочился ядом. — Усилить охрану. Удвоить патрули. Документы проверять у всех, даже у своих. — Есть. Берзин вышел. ЧК смотрел на карту. Он не знал, где она. Это бесило. Он провёл пальцем по станциям, по которым могла пройти Катя, но это было как гадать на кофейной гуще — он не знал её маршрута, не знал её целей, не знал, что она ищет. «Сама решила, — подумал он. — Собрала вещи и ушла». Он не мог припомнить, когда в последний раз кто-то уходил от него просто так. Его боялись. Его ненавидели. Его уважали. Но чтобы просто уйти — это было оскорблением. Дерзостью, на которую не имел права никто. Он подошёл к столу, сел. Взял ручку, отложил. Пальцы сжались, вены вздулись. Одной мыслью пришло: «Я должен её найти. Не потому что она нужна. А потому что я её не отпускал». — Блять, — крикнул он, стукнув кулаком по столу. Кружка с утренним чаем подскочила, несколько капель упали на бумагу. Он смотрел на них, расплывающихся темными пятнами. Он злился. *** Катерина шла и не чувствовала усталости. И голода тоже. Желудок давно перестал напоминать о себе, и это было даже удобно — не надо было тратить время на еду, не надо было искать, где раздобыть пару пулек на кусок хлеба. Ботинки стучали по шпалам, отмеряя путь. Этот стук был единственным звуком в тишине тоннеля. Удар. Удар. Удар. Как сердцебиение земли, которая умирала медленно и незаметно. Она думала о доме. О настоящем доме, где по утрам пахло блинами и крепким кофе. Мать в фартуке, с вечно испачканными мукой руками. Отец, который уходил на работу, когда она ещё спала, и возвращался, когда она уже ложилась. И тот самый день, последний день, всплыл с фотографической чёткостью. «Мам, а что у нас на завтрак?» — спросила она тогда, ещё не зная, что этот завтрак будет последним. «Блинчики с творогом. И кофе», — ответила мать. Почему-то ее лицо будто вычеркнули из воспоминаний, только ощущения остались. Катя улыбнулась, и улыбка вышла кривой — губы не привыкли к этому движению. «Мам, где ты сейчас? Когда придёт мой час, ты приготовишь мне блинчики снова?» Она тяжело вздохнула, подняла глаза. Потолок тоннеля был растресканным и сырым — бетонные плиты, подтёки ржавчины, кое-где торчала арматура. Красиво. Никто никогда не называл бетон красивым, но Катя смотрела на него с благодарностью. Он был чем-то настоящим. Он помнил всё. И её тоже. Этот бетон видел её, когда она была маленькой, когда она ехала в школу, в университет, с мамой за руку. А теперь он видел её здесь — в другом времени, в другом мире. Он не осуждал её. Он просто был. И это успокаивало. Она шла дальше. Шпалы сменяли друг друга, как дни в календаре. Она считала их, чтобы отвлечься. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Впереди показался свет — тусклый, жёлтый, аварийный. Станция. Станция «Черкизовская» встретила её запахом. Не тем, знакомым, метрошным — мазутом и сыростью. Другим. Кислым, сладковатым, забивающим ноздри. Так пахнет смерть, когда её много. Она почувствовала, как в горле встаёт комок. Она не хотела знать, что там лежит. Не хотела видеть. Она прибавила шаг, потом почти побежала. Когда пробегала мимо платформы, боковым зрением заметила на ней какой-то комок, черный и сплюснутый. Наверное, не стоило смотреть, но она глянула. И пожалела. Лицо, черное, обожженное, с разинутым ртом, в котором были видны выбитые зубы. Рядом — рука, отдельно от тела. Катя отвернулась, подавила в себе желание выблевать все, что она вообще знала. «Не смотри. Просто иди. Ускоряйся, мать твою, ускоряйся». Она не смотрела. Она ускорилась. Она проскочила платформу быстро, не глядя по сторонам, и нырнула в переход, ведущий к следующей станции «Преображенская площадь». Внутри перехода было темно — черные тени ее воображения двигались по стенам, как живые, как будто за ней кто-то шёл. Катя не оглядывалась. Она знала: если оглянуться — страх настигнет. А страх — это смерть. Она бежала. Дыхание сбивалось, в боку кололо, но она не останавливалась. Впереди замаячил свет. Станция «Преображенская площадь». Катя выбежала на платформу и остановилась. Здесь было тише. Чище. Пахло пылью и тишиной. Она оперлась руками о колени, пытаясь отдышаться. Поймала себя на мысли, что похожа на загнанного зверя. Она усмехнулась. В темноте перехода, за её спиной, мелькнула тень. Но Катя не увидела её. Она пошла дальше, не оборачиваясь.