Пожалуйста, не умирай

Станция «Преображенская площадь» приближалась. Здесь когда-то было метро. Настоящее, с поездами, эскалаторами и толпами людей в час пик. Теперь — другое. Теперь это было нагромождение деревянных жилых конструкций — клеток, сбитых из досок, фанеры и ржавых листов железа, которые лепились друг к другу, как соты в старом улье. Место, где люди жили и работали, плакали и радовались, умирали и рожали детей. И все на одной станции. Катя вышла из перехода на станцию — и сразу растворилась. Она не пряталась. Не кралась. Просто шла — ровным, неторопливым шагом, глядя перед собой. Серую форму выдали в Берилаге, она не привлекала внимания — таких сотни. Сотни серых, одинаковых фигур, которые двигались по станциям, как тени. Никто не смотрел на них, потому что в них не было ничего, что стоило бы смотреть. Впереди был зал — не тот, просторный, узнаваемый из её воспоминаний, а какой-то чужой, тесный, перестроенный, с алюминиевыми панелями на стенах и чёрным мрамором внизу. Своды упирались в два ряда толстых квадратных колонн, облицованных зелёным камнем. Свет здесь был жёлтым, больным, как умирающий зуб. Он не освещал — он только обозначал границы тьмы. В её памяти «Преображенская площадь» была другой. Светлой, шумной, с мраморными скамьями, где она любила сидеть в одиночестве, глядя на снующих людей. Она вспомнила, как однажды в декабре, когда ей было шестнадцать, она сидела на скамье и читала книгу. Мимо проходили люди — спешили, толкались, никто не обращал на неё внимания. Ей нравилось это чувство — быть незаметной среди толпы. Теперь она была незаметной среди пустоты. Катя остановилась у колонны, прислонилась плечом к холодному зелёному камню. Пальцы скользнули по полированной поверхности — гладкой, прохладной, чужой. Она подняла голову, посмотрела на потолок — на старые, довоенные мозаики, которые ещё держались там, над всей этой деревянной теснотой. Пионеры с красными галстуками, знамёна, колосья пшеницы. Счастливые лица, которые смотрели вниз, на то, во что превратилась их станция. Катя подумала: «Они бы не узнали. Или узнали бы — и заплакали». Она пошла дальше. Вдоль колонн тянулись жилые конструкции — сбитые наспех, держащиеся на честном слове. Из щелей между досками пробивался свет — жёлтый, тусклый, от керосиновых ламп. Где-то плакал ребёнок. Где-то, наоборот, смеялись — глухо, надрывно. Пахло едой — жареным луком, грибами, кислым хлебом. И поверх всего — запах сырости, который не выветривался никогда. Катя вдохнула этот запах, и он показался ей знакомым. Не приятным — знакомым. Так пахла жизнь в метро. Тесная, грязная, но живая. «Сорок колонн», — машинально отметила Катя, сворачивая за очередной поворот. Она помнила эту цифру из какого-то документального фильма: «На станции «Преображенская площадь» сорок колонн, каждая — из зелёного камня». Тогда это казалось просто фактом. Теперь — напоминанием о том, что мир, в котором она выросла, существовал на самом деле. Что он не приснился ей. Теперь здесь не было слышно привычного гула электропоездов — только шаги таких же, как она, отщепенцев, прятавшихся по углам, да шорох крыс. В углу кто-то сидел на корточках, серый от пыли, деля одну консервную банку с чем-то жидким на четверых. Кто-то, растянувшись прямо на гранитном полу, спал, уткнув лицо в собственный рюкзак. На некоторых были грязные повязки, из-под которых сочилась сукровица. Катя не смотрела на них. Она научилась не смотреть. Прямо на путях в одном из направлений, где когда-то ходили поезда, теперь стояли ржавые палатки из рифлёного железа, плотно. Двери были плотно закрыты, люди пытались сохранить остатки личного пространства. А какие-то сидели тут же, кто на ящиках, кто на походных стульях, покуривая и переговариваясь вполголоса. Среди них часто мелькали люди в форме — патрули Красной линии. Они ходили медленно, лениво, ровно, как будто им было всё равно, что происходит вокруг. Агитплакаты на стенах кричали о победах Красной линии, об равенстве между народом, о том, что любой враг будет разбит. Катя смотрела на них с равнодушием человека, который видел настоящие плакаты — те, что висели в метро до войны, рекламируя шоколад и новые фильмы. Она вспомнила одну рекламу — банановый йогурт, с улыбающейся девочкой в белой футболке. Девочка была похожа на неё. Теперь той девочки не было. Не потому, что она умерла — потому что таких девочек больше не существовало. В этом мире девочек не было. Были только женщины, которые умели выживать. Охрана на блокпостах переговаривалась, курила, проверяла документы у проходящих. На Катю не смотрели. Она прошла мимо первого поста — старшина ковырял в зубах, глядя в сторону. Мимо второго — двое молодых спорили о ценах на еду. Её будто не существовало. Как призрак, который прошёл сквозь стену и исчез. Она шла и думала о своём. О доме. О матери. О том, что будет дальше. И вдруг — взгляд. В углу станции, у стены за торговыми рядами, сидел мальчик. Лет двенадцати, не больше. Чумазый, худой, в драной фуфайке, из которой торчала вата. Волосы спутаны, на щеке ссадина, взгляд — дерзкий, как у всех детей метро, которые слишком рано повзрослели. Он смотрел на неё. Не на других — на неё. Катя почувствовала этот взгляд — цепкий, молящий, как у щенка, который не знает, куда идти. Её ноги сами остановились. Она подошла. Он сидел, согнувшись, и прижимал одну руку к ноге — к голени, чуть выше щиколотки. Под пальцами вздулась шишка, неживая, твёрдая. Кость. Катя не спрашивала. Медик в ней уже включился — профессиональный рефлекс, который не умирает даже в аду. — Теть, помогите, а... — голос подростка дрогнул, сорвался. — Больно, очень... Катя опустилась на корточки рядом. На глазах мальчика навернулись слёзы — он шмыгнул носом, пытаясь сдержаться, но не смог. Одна слезинка скатилась по грязной щеке, оставляя мокрый след. Он не стеснялся слёз. В метро никто не стеснялся слёз, потому что плакать здесь было так же естественно, как дышать. Но ему было больно — и он не мог это скрыть. — Сейчас помогу, — сказала Катя. Голос её был ровным, спокойным. — Не бойся. Позволь. Она приобняла его за плечи — худые, острые, как у птенца. Мальчик не отстранился, прижался на секунду, ища защиты, но тут же взял себя в руки. Он не хотел, чтобы его видели слабым. Он хотел быть сильным. Потому что в метро слабые не выживают. Катя аккуратно взяла его ногу. Обувь он снял — или потерял. Нога была босой, в грязи, с чёрными ногтями. Перелом, со смещением — кость торчала под кожей, создавая неестественный выступ. Катя видела такие в институте, на практике. Тогда был взрослый мужчина, который выл от боли. Сейчас — ребёнок, который старался не плакать. Она почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Не жалость. Что-то другое — понимание. Она знала, что такое боль. И она знала, что такое помогать. Она нашла в кармане тряпку — старую, серую, которой обматывала руку, чтобы не было мозолей. Свернула, протянула мальчику. — Зажми зубами. Он взял, послушался. Глядел на неё — не отрываясь. В его глазах было доверие. Чистое, детское доверие. Катя почувствовала, как это доверие ложится на её плечи грузом. Но она не отступила. — Потерпи немного, — сказала Катя. — Ты же сильный. Мальчик кивнул. Она нащупала кость — пальцы скользнули по коже, нажали, определяя края. Смещение было сильным, но не сложным. Катя представила учебный атлас — картинку, которую смотрела сотни раз. Мысленно совместила. — Сейчас. Она вправила кость одним движением — быстрым, но ровным, как учат: «На счёт три». Мальчик взвизгнул — негромко, со стоном, но не вырвался. Тряпка приглушила крик. Катя тут же обняла его, прижала к себе. Она чувствовала, как его тело дрожит в её руках — но он не плакал. Он держался. — Прошло, — сказала она. — Уже. Всё прошло. Мальчик всхлипнул в её плечо, затих. Катя отстранилась. Разорвала край своей рубашки — не жалко. Наложила шину из двух деревянных щепок, которые нашла тут же, на рынке, среди мусора. Замотала тряпкой. — Две недели не наступай, — сказала Катя. — Потом — посмотрим. Болеть будет, но это пройдёт. Она достала из кармана одну пульку — 7,62х39 — блестящую, тускло-медную — валюту подстядерного мира. Протянула мальчику. Он посмотрел на неё, не веря. В его глазах было недоверие — он привык, что люди в метро не помогают просто так. За всё нужно платить. Но Катя не просила ничего. — На еду, — сказала она. Мальчик взял. Спрятал в карман драных штанов. Потом поднял глаза — благодарно. — Спасибо, тёть, — сказал он. Катя уже встала. Кивнула. — Молодец, — шепнула она сама себе. И пошла дальше, не оборачиваясь. Она не знала, выживет ли этот мальчик. Он был сильным. Но в метро сильные тоже умирали. Они умирали от голода, от болезней, от пуль, от мутантов. Но она надеялась, что он выживет. В этой надежде было всё, что у неё осталось. У выхода из перехода она увидела лоток с едой. Шашлык — грибной, на деревянных шпажках, дымящийся в жестяной банке с углями. Стоил недорого. Катя отсчитала одну пульку. Получила три шпажки — грибы, обжаренные на огне. Пахло так, что свело скулы. Она взяла одну, откусила. Было вкусно, сочно, горячо. Она почувствовала, как тепло разливается по телу. Она пошла дальше, уплетая завтрак на ходу. В кармане осталось три пульки. Хватит. Впереди была Комсомольская. И что-то ещё — она не знала что. Но