Пожалуйста, не умирай

В кабинете было светло — он зажёг настольную лампу с зелёным абажуром. Свет падал на стол жёлтым пятном, оставляя углы в тени. ЧК сидел за столом, перебирал бумаги. Отчёты о состоянии станции, о расходе патронов, о количестве заключённых, о выданных пайках. Цифры. Скука. Смерть, упакованная в канцелярские формуляры. Он брал каждый лист, просматривал, откладывал. Движения были механическими, бездумными. Так работает конвейер — захватывает, перерабатывает, выбрасывает. ЧК писал рапорт для Москвина — ровно, сухо, без эмоций. «За отчётный период Берилаг функционирует в штатном режиме. Происшествий не зафиксировано. Потери среди личного состава — ноль». Врал. Происшествие было. Она ушла. Он не написал об этом. Потому что не знал, как объяснить словами то, что не укладывалось в формуляры. «Медик самовольно покинул территорию станции» — это было бы правдой. Но это было бы признанием того, что он допустил её уход. А он не хотел признавать. Даже перед собой. Он собрал бумаги в кожаную папку, застегнул ремешки. Встал, поправил китель — чёрный, подшитый на заказ, с латунными пуговицами. Поверх — ремень, портупея, кобура. Пистолет проверил — взведён. Привычное движение: рука скользнула по затвору, палец коснулся курка. Всё на месте. Сапоги — кирзовые, с металлическими набойками, начищенные до тусклого блеска. В зеркале он увидел себя — бледное лицо, шрамы, стеклянный глаз. Отвернулся. — Адъютанта ко мне, — сказал он в приоткрытую дверь. Через минуту адъютант стоял навытяжку — молодой, с испуганными глазами. ЧК смотрел на него несколько секунд. Потом сказал: — Дрезину. К Проспекту Маркса. Через десять минут. — Слушаюсь. ЧК вышел в коридор. Сапоги стучали по бетону — цок-цок-цок. Звук отдавался в пустых коридорах, как эхо. Охранники вытягивались, отдавали честь. Он кивнул — не глядя. Мыслями он был уже в тоннеле. Там, где она могла быть. Дед Кузьма уже сидел за рычагами, когда ЧК подошёл к платформе. Старый, сутулый, в засаленной телогрейке. Усы топорщились в стороны — нечёсаные, седые. Он курил папиросу, пуская дым в потолок. — По коням, товарищ комендант? — спросил он, стряхивая пепел на пол. — По коням, — ответил ЧК. Он забрался в коляску, сел прямо, не откидываясь. Папку с бумагами положил на колени. Ветер ударил в лицо, когда дрезина рванула с места. Лампы мелькали — тусклые, редкие. Стены тоннеля — бетонные, с кабельными плетями, с подтёками ржавчины, с трещинами, из которых сочилась вода. ЧК смотрел вперёд, не мигая. Он не хотел пропустить её. Не хотел проехать мимо. Вспомнил её лицо, когда она вспоминала тот день. Губы дрожат, глаза мокрые, голос срывается. И спину — когда уходила. Не хлопнула дверью. Просто закрыла. Тихо. Как будто уходила не навсегда — на время. Как будто знала, что вернётся. Он злился. На неё — за то, что ушла. На себя — за то, что позволил. На весь мир — за то, что не мог выкинуть её из головы. Дрезина мчалась в темноту, оставляя позади станции и блокпосты. ЧК не смотрел по сторонам. Он смотрел только вперёд. В тоннель. Катя Она шла по тоннелю, отсчитывая шпалы. Одна, две, три. Сбилась. Начала заново. Один, два, три... Ей нужно было отвлечься от мыслей — они давили, как бетонная плита. Если бы она могла выключить голову, как выключают лампу, она бы сделала это. Но голова работала — и чем больше она старалась не думать, тем больше думала. Три перегона — пустяк. Полчаса, если не спешить. Час, если смотреть по сторонам. Она смотрела. Искала признаки жизни — или признаки смерти. В тоннеле было тихо, только капала вода. Кап-кап-кап. Метроном. Она считала эти капли тоже — сбивалась, начинала заново. Потом тоннель расширился, потолок поднялся, впереди показался свет — не лампы, дневной, серый, с холодным оттенком. Метромост. Катя замедлила шаг. Пути еле держались. Шпалы прогнили, рельсы местами заменили деревянными балками, скреплёнными ржавыми скобами. Ступать приходилось осторожно — проверять каждый шаг ногой, не провалится ли. Справа и слева — вода. Река Яуза, чёрная, маслянистая, с редкими пузырями на поверхности. Выглядела не как река — как пропасть. Чёрная пустота, которая ждала, когда кто-то оступится. Катя остановилась на середине моста. Посмотрела вниз. Вода была неподвижной. Казалось, там ничего нет. Но она знала — есть. Кто-то. Или что-то. В этой чёрной воде могло жить всё, что угодно. Она не хотела знать. «Кто знает, что там водится?» — подумала Катя. Она вспомнила довоенную Яузу. Грязную, замусоренную, но живую. По берегам — заводы, трубы, серые панельные дома, в которых жили люди. Летом по выходным они выходили на набережную, жарили шашлыки, купались — не в Яузе, слишком грязно, но рядом, в парках. Она вспомнила, как однажды, когда ей было десять, они с отцом ездили на ВДНХ. Потом пошли гулять по набережной. Она ела мороженое, а отец рассказывал ей историю Золотой Орды. Это было давно. Так давно, что казалось сном. Она вздохнула. Отвернулась от воды. Пошла дальше. Следующие станции она не разглядывала. Мелькали названия — «Сокольники», «Красносельская» — но Катя не сворачивала. Ей нужно было на Комсомольскую. Там — что-то. Или кто-то. Она не знала. Но знала, что надо идти. Пересечение Гул возник не сразу. Сначала — просто вибрация. Потом — шум, глухой, нарастающий, как перед грозой. Катя насторожилась — её тело напряглось, пальцы сжались в кулаки. Оглянулась — позади темнота, ничего не видно. Шум приближался. Она прибавила шагу, оглядывая стены — искала укрытие. Впереди, в бетонной стене, чернела ниша. Небольшая, но в человеческий рост. Катя нырнула туда, прижалась спиной к холодному бетону, замерла. Сердце стучало быстро — она боялась, что её услышат. Дрезина вылетела из темноты — стремительная, ревущая. Ветер ударил в лицо, взметнул волосы, обдал запахом солярки и мазута. Катя не дышала. На дрезине сидел ЧК. Прямая спина, чёрный китель, фуражка с красной звездой. Левый глаз — живой — смотрел вперёд. Правый — стеклянный — блеснул в свете лампы. Дрезина пронеслась мимо, оставляя за собой гул и дрожь. Катя смотрела ей вслед. Она не знала, куда он едет. Не знала, зачем. Но чувствовала, что это как-то связано с ней. Или нет. Она не знала. Она вообще ничего не знала о нём. Только то, что он комендант Берилага. Что он умеет резать. Что он смотрит на неё так, как будто она — загадка, которую нужно разгадать. Она вышла из укрытия. Тоннель опустел. Только запах солярки и тишина. «Он меня не заметил», — подумала она. И не поняла, грустно ли ей от этого или нет. Катя поправила куртку. Пошла дальше. ЧК Дрезина ЧК затормозила у платформы «Проспект Маркса». Дед Кузьма заглушил мотор, поправил кепку. Старый, седой, с руками, которые помнили ещё те поезда, что ходили до войны. — Приехали, товарищ комендант, — сказал он. ЧК кивнул. Встал, поправил китель, взял папку. Спрыгнул на бетон. — Ждать здесь, — сказал он. — Так точно, — козырнул старик. ЧК пошёл к выходу со станции. Охранники вытягивались, отдавали честь. Он не смотрел на них. Он думал о ней. О её лице. О её руках. О том, как она вправляла кость мальчику — спокойно, уверенно, как будто делала это сотни раз. Впереди — совещание. Бумаги. Цифры. Может, вскроет ещё какого-то мутантишку... Он свернул за угол. Исчез в толпе. Но мысли о ней не исчезли. Они остались с ним. И он знал, что они не уйдут. Потому что она была единственной, кто ушёл от него сам.