Пожалуйста, не умирай

Чеслав шёл на звук, огибая земляные препятствия. Тоннель словно пытались засыпать землёй, а потом откопать — и так несколько раз. Земля была сухой, ветвистой, ссыпалась от одного касания, оседала на плечи, на голову, на Катю, которая безвольно свешивалась с его спины. Сам тоннель был неровным, потолок то поднимался, то опускался. Чеслав несколько раз неприятно воткнулся головой в земляные своды, из-за чего пришлось идти сильно согнувшись, почти в три погибели, переставляя ноги, как заправский водолаз, боящийся задеть головой камни. Наконец впереди появился огонёк. Тёплый, мелькающий, живой. Не лампы — костёр. До ушей Чеслава донёсся храп, а до носа — вонь. Ужасная, навозная. Корбут сморщился, но продолжал идти. Тоннель будто всё сужался. В голове билась надежда, что они пролезут вместе. Но если понадобится, ЧК был готов копать руками. Земля поддалась бы легко, он был уверен. Не понадобилось. Они вышли в тупиковый перегон прямо из завала. Первое, что увидел ЧК, был деревянный загон, сколоченный из досок и реек, перетянутый проволокой. Внутри было несколько хряков разного размера — кто-то лежал, кто-то тыкался рылом в корыто с какой-то мешаниной, пахнущей так, что у Чеслава заслезились глаза. Один из хряков спал, растянувшись на соломе, а на его пузе, облокотившись, спал нелицеприятного вида мужчина. Грязный, в телогрейке, облизывавший губы. Слова, которые ЧК слышал ранее, видимо, принадлежали ему и предназначались одному из хряков. Сил на брезгование не было. Не было и сил, чтобы будить пропойцу. Чеслав поплёлся дальше на свет, в сторону станции. Облегчение навалилось вместе с усталостью, которую, кажется, ЧК откладывал слишком долго. Спина ныла, ноги подкашивались, руки, которыми он придерживал Катю, онемели. И теперь он почувствовал всё сразу. Впереди виднелся блокпост — бочка с огнём, несколько силуэтов людей. Послышался смех, голоса. Люди сидели у костра, смеялись. ЧК поставил себе цель дойти хотя бы туда. — Эй, там кто-то идёт, пацаны! Его заметили. Начали светить фонариком. Чеславу пришлось прикрыть глаза рукой — таким ярким показался ему свет после долгой темноты. Пальцы дрожали, мышцы ныли. Он опустил руку, зажмурился, открыл снова. На него направили ещё один фонарик. Будто одного было мало. Чеслав шумно выдохнул. У него остались силы только на то, чтобы надеяться. Надеяться, что эти люди не навредят. Не добьют. Не отберут Катю. Не… Послышались ещё какие-то реплики, но Корбут не разобрал — слова сливались в гул, как шум прибоя. Постовые выдвинулись навстречу, заговорили все разом, кто-то взял его под локоть, кто-то придержал Катю. Через несколько мгновений её уже подхватили с его спины. Мужчина невольно потянулся за ней и увидел её лицо. Бледное, без кровинки, седые скомканные волосы рассыпались по плечам, глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. Она дышала. Ещё дышала. Это стало последним кадром. Дальше последовала только боль в левом виске. Острая, неприятная, пульсирующая. Он снова оказался в темноте. Но на удивление — ему было легко. Не давило, не жгло, не тянуло к земле. Чеслав сначала побрёл, потом побежал. Вокруг не было ничего. И никого. Пустота, которая не пугала, потому что нечему было пугаться. Но она же и сводила с ума. — Где? — закричал он. Беззвучно. — Где ты? Где ты, Катя? Он бежал, но картинка не менялась. Беспроглядная темнота, которая не кончалась, сужалась, расширялась, но никогда не останавливалась. Ни стен, ни пола, ни потолка. Только он и пустота. Пол, на котором он бежал, был неощутим — подошвы не касались поверхности, но он двигался. Воздуха тоже не было, но он дышал. Здесь не работали законы физики. Работало только желание. В правом ухе послышался крик. Женский голос. Далекий, но родной. Катя! Это она! Чеслав крутанулся на месте — и рванул на звук. Впереди, далеко-далеко, замаячил огонёк. Сине-зеленый, мерцающий, как светлячок в летней ночи. Силы заканчивались. Дыхание сбилось, грудь горела огнём, ноги подкашивались. Он бежал. Нельзя останавливаться. Нельзя. Надо найти её. Если и умирать — то рядом. Без неё нельзя никак. Никак. Наконец огонёк приблизился и предстал перед глазами. Катя держала старую керосиновую лампу. Пламя внутри играло, будто на ветру, которого не было. Свет был странным — не жёлтым, не белым, а каким-то потусторонним, зыбким, как марево над раскалённым асфальтом. Она улыбалась. Живая. Бодрая. Такая, как в день их знакомства. Но вокруг неё, за её спиной, проступали другие силуэты — размытые, безликие, которые двигались, как тени, не касаясь земли. Чеслав не хотел их видеть. Он смотрел только на неё. Чеслав протянул руку. Она отпрянула. Отступила на шаг — и её фигура стала чуть прозрачнее, как будто она таяла на глазах. — Нет, — сказала Катя. Голос её звучал как сон, как сладость, как что-то невероятно вкусное. Чеслав даже почувствовал на губах этот вкус — мёд, яблоки, что-то давно забытое. — Тебе не сюда. Тебе в другую сторону, милый. — Мне только к тебе, — возразил Чеслав. Беззвучно. — Ни к кому больше. Он снова дернулся к ней. Катя вздохнула. Посмотрела прямо в глаза. Чеслав засмотрелся — начал тонуть в безграничной синеве радужек, в их глубине, в их тепле, в их нежности. Боковым зрением заметил, как она тянет к нему руку. Он обрадовался, потянул в ответ. — Проснись, любимый, — промурчала девушка. И схватила его за предплечье. Больно. Колко. Как будто кто-то вцепился в него когтями, разрывая кожу. Чеслав почувствовал, как из раны начинает сочиться что-то тёплое и липкое — но это была не кровь. Это был свет, который вытекал из него, как песок из разбитых часов. Чеслав встрепенулся, подскочил и открыл глаза. В них ударил яркий белый свет. Люминесцентная лампа, подвешенная к брезентовому потолку, жужжала, как рассерженное насекомое, вынудила Чеслава зажмуриться. Но потом он прищурился, привыкая. Палатка, оборудованная под лазарет. Железные пружинные кровати, четыре штуки. Рядом с ним — она. Сердце ухнуло, пропустило удар. Чеслав посмотрел на свою руку. Ватка, прикрепленная кусочком изоленты к предплечью — там, где секунду назад кололо. Там, где Катя схватила его во сне. Следов не осталось. Ни крови, ни света. Только ватка, приклеенная изолентой. И под ней — синеватый след от укола. Рядом стояла женщина. Медсестра — глаза круглые, испуганные. Смотрела на ЧК, как на восставшего мертвеца. — Что? Где я? — хрипло спросил ЧК. Голос разодрал горло — сухой, чужой, будто кто-то другой говорил его ртом. Глаза медсестры забегали. Она быстро подскочила, отшатнулась, попятилась к двери, которую ЧК только сейчас заметил. — Я… я сейчас позову… — не договорила и выбежала. Чеслав осознал себя. Лазарет? Палатка, койки, простыни серые, пахнет лекарствами и хлоркой. На соседней койке — она. Катя. Она лежала на спине, руки поверх одеяла. Странная разноцветная одежда, не её, судя по всему, одели то, что было. Волосы — седые, спутанные, разметались по подушке. Лицо бледное, восковое, с синяками под глазами и острыми выступающими скулами. Ее ключицы торчали, как оголённые кости. Она дышала. Тихо, размеренно, чуть слышно. К её руке подключена капельница — редкость в метро. Прозрачная трубка, игла, пузырьки, ползущие вверх. Кто раскошелился? И почему? Он резко рванул к её койке — запутался в одеяле, которое сползло на пол, и в собственных ногах, которые не держали. Рухнул, зацепившись руками за край её койки, больно ударился коленом о бетон. Не обратил внимания. Подтянулся на руках, встал на колени, взял её руку. Холодная. Но пульс есть. Слабый, но есть. Жива. Жива! Дышит! ЧК выдохнул — глубоко, как после долгой задержки дыхания. На душе отлегло. Не переставая сжимать её пальцы, он смотрел на Катю. Его лицо растянулось в глупой улыбке. Всё не мог насмотреться. Разглядывал новые морщинки, которых раньше не было: у глаз, как при улыбке, у губ, прямо по малюсенькой родинке. Она выглядела старше, чем при знакомстве. Гораздо старше. И красивее. Как-то по-другому — не блеском, а глубиной. Той, которая остаётся, когда всё остальное смыто временем и болью. — Александр Алексеич, он так подскочил, я не ожидала… — раздался голос медсестры. — Всё нормально, Рита, всё нормально, — ответил спокойный, уверенный голос. Чеслав не обернулся. Не мог оторвать взгляда от Кати. — Итак, вы уже проснулись. Кто-то подошёл сзади. ЧК наконец повернул голову. Перед ним стоял мужчина. Среднего роста, сухой, жилистый, с коротким ёжиком тёмных волос, тронутых сединой на висках. Лицо обветренное, морщинистое, с глубокими складками вокруг рта. Глаза серые, цепкие, умные — такие бывают у людей, которые пережили многое и знают многое. Одет в простую армейскую куртку без знаков отличия, на поясе — кобура. Спокойный, уверенный, не суетливый. Таким не приказывают — с такими договариваются. ЧК хотел ответить, но горло запершило, и он закашлялся, согнувшись, прижимая кулак ко рту. Кашель был сухим, рваным, выворачивающим наизнанку. — Мы редко принимаем таких гостей, — сказал Александр Алексеевич, когда кашель стих. — Так что я бы предложил вам зайти ко мне в караулку. С девушкой всё будет хорошо, не переживайте. Он протянул руку. Не для рукопожатия — чтобы помочь подняться. Чеслав посмотрел на его ладонь. Потом на Катю. Она спала. Дышала ровно. — Кто вы? — спросил ЧК. Голос сел, прозвучал хрипло, чужим. — Сухой меня зовут. Начальник станции. А вы, молодой человек, на ВДНХ. И, судя по всему, жить будете. — Он улыбнулся, как-то доверительно. — Если, конечно, не станете возражать. Чеслав нахмурился, но за руку взялся, поднялся. Ноги дрожали, голова кружилась. Он удержался, опираясь на спинку койки Кати. Ещё раз посмотрел на неё. — Я ненадолго, — тихо сказал он. — Я вернусь. Катя промолчала. Сухой ждал у выхода. ЧК поправил воротник — привычка, он так делал всегда перед тяжёлыми разговорами. Кителя не было. Вместо него — чужая рубашка, чужая куртка. Всё чужое. Не важно. — Идёмте, — сказал Сухой.