Пожалуйста, не умирай

Они шли молча. Шаг, шпала, шаг, шпала. В темноте время тянулось иначе — не минутами, а выдохами. ЧК считал их про себя, чтобы не засыпать на ходу. Один выдох — шаг, ещё один. Вдох — ещё два. Жёлтый конус фонаря выхватывал из темноты новые и новые шпалы, бесконечной длины провода, протянутые под высокими потолками, периодически появляющиеся двери в служебные помещения и технические тоннели. Воодушевлённый парень наконец вошёл в нужный темп, и его дыхание выровнялось. Еле слышимый выдох заглушался шаркающим ударом ноги о шпалу. Чеслав периодически всё-таки оглядывался из-за плеча, просто чтобы убедиться, что тот не отстал. И каждый раз лицо молодого менялось — странный градиент от усталости до, очевидно, второго дыхания, потом его лицо и вовсе сверкнуло хмурым оскалом, как будто усилия он прикладывал катастрофические. В тени фонаря его гримасы выглядели особенно необычно. Но стоило отдать должное, Антон молчал довольно долго. — Седой, — не выдержал он таки. — Я слышал про этот перегон разное. Страшное. Антон словно прощупывал почву, говорил вкрадчиво, вдумчиво. — Выдумки, — сухо ответил Чеслав, не оборачиваясь. — Надо же людям что-то у костра рассказывать. — Железный монстр прорвал ваш блокпост, поседев, расстался ты с жизнью… ЧК вздохнул. Хотел ответить резко — отшить, чтобы не лез. Но вдруг заметил — голос Антона изменился. Стал ещё тише и исказился — звучал как расстроенная гитара. — Говорят, — продолжал Антон, — что здесь можно заблудиться во времени. Или в своей голове. Смотря что тебя больше тревожит. ЧК насторожился. Он сам чувствовал что-то неладное. Воздух стал плотнее — не спёртым, не влажным, а каким-то… вязким. Будто он шёл не по тоннелю, а по дну реки, где вода давит со всех сторон. Ноги вязли в бетонном полу, будто это был ил. Голова чуть кружилась, картинка перед глазами поплыла. Наверняка усталость. Антон же, кажется, проваливался куда-то глубже. — Дядь Седой, — голос парня дрожал. — А вы видите? Вон там, впереди… Антон совсем остановился, поднял руку и указательным пальцем ткнул во мглу. ЧК остановился следом, навёл фонарик в том направлении — ничего необычного, обычный перегон. Перевёл свет на лицо Антона. Он так и стоял, только глаза закатились, оголяя белки. Дышать стало совсем невозможно, будто лёгкие сжало тисками. Ерунда какая-то. Чеслав вдарил себе пощёчиной — сильно, хлёстко. Уши заполнил неприятный звон. Но лёгкие будто расхлопнулись, и голова вернулась на место. Провернулась, как подшипник, и вклинилась в нужном положении. Чеслав резко приблизился к молодому, тряхнул за плечи. Антон отпрянул тут же, лицо растянулось в ужасе, будто тот увидел свой самый страшный кошмар. Он взялся за голову и завопил прямо Чеславу в лицо. Писклявый, оглушительный крик парня стал последней каплей. Выбора не осталось. ЧК саданул пощёчину Антону. Парень аж отшатнулся, но мужчина успел его поймать и снова тряхнул, глядя тому в глаза. Глаза Антона стали проясняться, зрачки, расширенные, паникующие, забегали. — Приди в себя уже наконец, — твёрдо проговорил ЧК, ловя взгляд парня своим единственным живым глазом. Правый — стеклянный, неподвижный, — отражал жёлтый свет фонаря, оставаясь слепым свидетелем. Антон моргнул. Раз, другой. Зрачки сузились, дыхание стало ровнее, хоть и оставалось прерывистым. — Дядь Седой… — прошептал он, — что это было? Чеслав молчал, вглядываясь в глаза Антона, пытаясь вычленить остатки былого безумия. Глаза оставались ясными, морок сошел на нет. Зрачки — ровные, как у здорового человека. ЧК держал его за плечи ещё несколько секунд, проверяя, не вернётся ли дрожь. Не вернулась, парень стоял, как спокойно. — Идти готов? — ЧК отпустил плечи парня, безразлично отводя взгляд. Усталость изнутри просочилась в голос. — Готов! — попытался вернуть себе воодушевление парень, но лёгкий страх не давал ответить слишком уверенно. Слово вышло скомканным, как старая бумага. Чеслав поправил капюшон и пошёл дальше, возвращая прежний ритм. Металлические набойки зацокали по бетону с былой скоростью. Антон догнал его на пятом шаге, не отставал, стараясь дышать в такт. Но если раньше его шаги были лёгкими, почти бесшумными, то теперь они стали глухими, тяжёлыми — будто он нёс на плечах невидимый груз. В глубине тоннеля начали виднеться огоньки — фонарики замигали. Кто-то двигался навстречу. Послышались аккуратные шаги, отдающиеся эхом, и чьи-то переговоры, которые было не разобрать. Чеслав выключил фонарь. Тьма сомкнулась вокруг. Позади послышался лёгкий удар и шарканье — Антон запнулся, но не упал. Потом щелчок — парень выключил фонарик следом. Чувство лёгкой удовлетворённости протекло по горлу вместе со слюной, которую ЧК сглотнул. Сам сообразил, говорить не пришлось. Хорошо. Разговоры приближающихся людей стихли. Можно было подумать, что они услышали шум или увидели резкое отключение света. Фигуры уже можно было разобрать. Двое мужчин шли навстречу. Один шёл чуть впереди. Молодой, с жидкой белобрысой бородёнкой, которая росла клочьями, не в силах прикрыть острый подбородок. Светлые растрёпанные волосы в свете фонаря выцветали и озаряли голову парня личным нимбом. Пружинистая походка создавала впечатление, что он двигался не по шпалам, а по дощатому настилу, который вот-вот должен провалиться. Руки в карманах, автомат одиноко болтается за спиной. Второй шёл чуть сзади. Полная противоположность. Лицо угловатое, скулы острые, как лезвия, отбрасывающие соответствующие тени. Прищуренные глаза смотрели из-под насупленных бровей, вечно высматривая опасность в темноте. Худой, ноги выглядели как две тонкие прямые палки, двигались как на шарнирах, выдавая в итоге плавную тягучую походку, не оставляющую звуков в тоннеле. Автомат болтался на груди, зацепленный на уставший ремень. Они шли в полный рост — первый чуть ссутулившись, второй выпрямившись, как струна. Тени, которые отбрасывали их фонарики, плясали на стенах, делали их фигуры то выше, то шире, то вовсе раздваивали. ЧК узнал в них Обойму и Гнуса. Что они там делали, Чеслава не касалось, но совпадение преинтереснейшее. Он включил свет, направил фонарь вперёд и поморгал светом несколько раз, прикрывая линзу рукой. Потом убрал и вышел навстречу. — Седой! — Обойма расплылся в улыбке, даже в полумраке было видно. — Вот уж сюрприз! — Илья потянул для рукопожатия. Чеслав медленно опустил глаза вниз, наблюдая, как к нему тянется раскрытая потная ладонь, вымазанная в чём-то тёмном. Нотка брезгливости дёрнула нерв на скуле. ЧК на секунду замер, унимая внутреннюю волну раздражения. Но выкрутиться не выйдет. Седой нехотя протянул руку в ответ, всматриваясь, как Илья сжимает её слишком крепко. — А ты… а это кто с тобой? Он разорвал рукопожатие, кивнул на Антона, который стоял чуть позади ЧК, вжимая голову в плечи, потупляя взгляд. Чеслав обернулся на парня, стараясь сдержать позыв вытереть ладонь о штанину. Пальцы, только что сжавшие чужую ладонь, неприятно покалывали. — Попутчик, — бросил он, не задумываясь. — А куда идёшь? Надолго? Сухой знает? — Обойма не унимался, перебивая сам себя. Вереница вопросов наполняла голову ненужным шумом, мусором, который ЧК не хотел задерживать надолго. Он сжал челюсть, чувствуя, как зубы скрипят. — Я скоро вернусь, — сказал он на выдохе. Слова вышли короткими, как удары. Обойма хотел спросить ещё — открыл рот, набрал воздуху. — Отстань, Илья, — сказал Гнус. Голос тихий, но в тишине тоннеля прозвучал отчётливо. Он перевёл взгляд на Седого. — Крик такой из перегона слышался. Знаете чей? Усмешка выскочила сама. Чеслав даже обнажил часть зубов во главе с одним из клыков. Взгляд сам пополз на виновника паники. Тот покраснел в секунду, расширяя глаза до предела. То ли вспоминая, то ли умоляя не говорить. На благо мальчишки, Чеслав и не собирался. Отвёл взгляд и перевёл тему. — Не в курсе, — он махнул головой и продолжил: — Смотрите там, пока меня не будет. — Смотрим, — ответил Гнус и подмигнул Антону. Нарочито медленно, чтоб тот заметил. А он заметил и даже замер на секунду, не зная, как реагировать. Потом парень неловко кивнул, дёрнул плечом и поправляя лямку автомата. Чеслав зашагал мимо, не оборачиваясь. Торопливо вытер руку о штанину — там, где Илья пожимал ладонь, осталось липкое ощущение чужого тепла. Неприятно. Группы разошлись. Обойма оглянулся, хотел что-то крикнуть — но передумал. Только махнул рукой, широко, по-свойски. Антон замахал в ответ, отдуваясь за двоих, чуть не сбившись с шага. А после бегом нагнал отрывающегося ЧК, мелко шурша рюкзаком и его содержимым. — Седой, — позвал Антон шёпотом, наклонившись вперёд, будто собирался сказать секрет. Чеслав не ответил. Но слегка развернул голову в сторону парня — так, чтобы показать: слышу, но не обещаю отвечать. — Спасибо, что не сдал, — скромно протянул Антон, плохо скрывая стеснение. Голос дрогнул — на полтона, но ЧК услышал. Кожа на лбу Чеслава собралась в гармошку. Вроде взрослый парень, а такой наивный. За что благодарить? За то, что не бросил? За то, что не убил? За то, что просто шёл рядом и молчал? Перед глазами Чеслава предстали его восемнадцать лет. Он тогда ещё не был при власти — отец не доверял. Держал на Лубянке, в лаборатории, которая тогда ещё не была разорена. Обучал. — Режь, — говорил отец. — Не бойся. Мёртвым не больно, живым пригодится. Чеслав резал, вычленяя органы, иногда эмбрионов. Замачивал в формалине так, чтобы «не повредить и максимально сохранить». Последняя фраза прозвучала в голове голосом покойного отца — сухим, без интонации, будто он стоял за спиной и диктовал. ЧК почувствовал на затылке холод — старый, лабораторный холод, который въедался в кожу, когда он работал над телами, ещё тёплыми. Он ощутил запах формалина — резкий, сладковатый, тошнотворный. Он почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулак, будто сжимают рукоять скальпеля. ЧК мотнул головой, отгоняя наваждение. Шея хрустнула — сухо, неприятно. Он выдохнул. Воздух вышел с хрипом, как вырывается из лёгких, когда долго не дышишь. И в этот миг, когда он открыл глаза, запах формалина исчез, словно его стёрли ластиком. Ему на смену пришёл другой — едкий, терпкий, узнаваемый. Запах навоза. Дорогой товар на Рижской — удобрение для грибных ферм. Им торговали здесь десятками мешков. Чеслав вдохнул этот запах, и он показался ему почти уютным. Навоз, формалин — какая разница? И то, и другое — запах жизни и смерти, просто упакованный по-разному. Впереди замаячили станционные огни Рижской. Жёлтые, тёплые, живые.