Пожалуйста, не умирай

Едкий запах становился всё сильнее по мере приближения к станции. Нос даже защипало, защекотало с непривычки, почти вынуждая чихнуть. Чеслав сдержался, сильно сморщившись. Терпкий, землистый запах заполнял собой всё пространство вокруг. ЧК слышал о Рижской со сводок — основная торговая точка всех трёх станций содружества ВДНХ. Именно отсюда продавался знаменитый грибной чай на Ганзу, откуда уже распространялся по всему метро. Ещё одним немаловажным товаром был свиной навоз, необходимый для выращивания грибов и продаваемый содружеством всё туда же, в большое метро. Именно отсюда и тянулся неприятный кисловатый запах, к которому, впрочем, жители станции привыкли. Подмостков или лестнички для подъёма на платформу не виднелось, пришлось запрыгивать. Когда запрыгивал Антон, послышался глухой стук металла о гранит. Чеслав только успел понадеяться, что у него установлен предохранитель на автомате. Станция оказалась просторной, высокой. Величественной и красивой когда-то. Покрытые жиром и грязью колонны из светло-серого мрамора уходили вверх, поддерживая сводчатый потолок, с которого свисали редкие лампочки накаливания, рассеивающие свет на всю станцию. Света было немного, но он не мигал, лил ровно, болезненно-жёлто. Сапоги стучали о добротную гранитную плитку, во многих местах потрескавшуюся, кое-где выщербленную, но чистую. Кто-то явно следил тут за порядком, поддерживая транзитные зоны в приличном состоянии. ЧК осматривался с лёгким любопытством. На Красной линии всё было подчинено единому порядку — чистота, симметрия, тишина. Здесь же царил хаос, облачённый в суетливую бедность. Вдоль стен, на самодельных настилах из ящиков и досок, сидели и стояли люди. Брокеры. ЧК слышал о них — посредники, которые скупали навоз на ВДНХ и Алексеевской, а потом перепродавали на Кольцевую линию. Бизнес пахучий, но стабильный. Все они выглядели схоже — растрёпанные, молодые. Каждый был одет во что попало: пошарпанные телогрейки, ватные куртки, кто-то нашёл армейский китель довоенного времени. У многих на поясах висели холщовые мешки, набитые, видимо, образцами товара или патронами. Ребята в большинстве шумно переговаривались между собой, активно жестикулируя, но были и те, кто молча курил в отдалении, рассматривая падающий пепел. — Навоз куплю! Куплю говнеца! — крикнул проходящий мимо мальчишка, таща почти тележку с парой мешков, источавшими тот самый удушливый дух. — Ещё не привозили, расслабься, — тут же отозвались из толпы, послышались улюлюканья и смешки. — Куплю дорого! Три пульки за ведро! — продолжал мальчик-торгаш, игнорируя усмешки коллег. ЧК отвернулся. На его станциях так не торговались — вернее, вообще не торговались. Приказы спускались сверху, цены назначались, и народ молчал. Здесь же всё решалось на месте, грубо, шумно, без оглядки на начальство. Его аж всего передёрнуло от этого хаоса. Желание покинуть станцию увеличилось стократ. Единственный живой глаз забегал в поисках выхода из коридоров, в которые он забрёл. — Седой, — позвал Антон. ЧК остановился и вопросительно промычал, оглядываясь на паренька. Тот стоял, вжав голову в плечи, страшась повернуть шею, и косился то на брокеров, то на собственную обувь. Некоторые из них, почуяв чужаков, на мгновение прервали свои переговоры и уставились на них. Оценивающие взгляды без стеснения втиснулись в разговор двоих. — Мне пора, кажется, — взгляд, полный сожаления, остановился на лице Чеслава. Антон говорил тихо, всем видом он будто противоречил собственным словам. Чеслав не понял ничего. — Да, ты прав, — Седой выпрямился, как по стойке смирно. — Нам в разные стороны. Антон побледнел. Парень метался взглядом с окружения на ЧК и обратно — и не знал, куда бежать, где искать спасения от внезапного одиночества. ЧК лишь сдержанно кивнул — один раз, коротко, как отдаёт честь офицер на плацу. И отвернулся. Не попрощался. Не объяснил. Просто — повернулся и пошёл. Спина горела. Чеслав чувствовал этот тягучий, липкий взгляд, будто парень не просто смотрел, а держал его, цеплялся невидимыми пальцами за капюшон, за лямки рюкзака, за что-то, чего у Корбута не было. Взгляд царапал спину, требовал, просил, умолял, но условия сделки были выполнены. ЧК проводил его до Рижской. Оплата приятно оттягивала карман. Дальше — не его забота. Не его ответственность. Не его жизнь. Он отгородился от этих мыслей, как закрывают дверь перед лицом назойливого просителя. Железной, тяжёлой, с лязгающим засовом. Глухой, чтобы не слышать. Не чувствовать. Впереди виднелся поворот — долгожданный изгиб бетонной стены, за которым этот проклятый коридор терял свою бесконечную длину. Чеслав ускорил шаг. Сапоги с металлическими набойками зацокали чаще. Секунда. Две. Он свернул. Неприятное ощущение спало моментально — будто кто-то срезал невидимую верёвку, которой парень был привязан к его спине. Чеслав облегчённо вздохнул, даже плечи опустил, позволяя себе секундную слабость. Идти стало легче. Рюкзак будто потерял половину веса, ноги перестали гудеть, воздух в тоннеле перестал быть спёртым и тяжёлым. «Чего он хотел? — подумал ЧК. — Слова? Обещания? Что я скажу: «Иди за мной, парень, я тебя выручу»? Нет. Не дождётся». Он поправил лямку, достал флягу, сделал глоток. Горло, оказалось, было сухим, как пустыня, и тёплая вода приятно его смочила, добавляя энергии шага. Коридор из деревянных построек вился как кишечник. За стенами то и дело слышались разговоры — ругань и смех, торги и пьяный гомон. Всё смешалось в один густой, тяжёлый гул, от которого ЧК устал ещё до того, как успел это осознать. Он шёл, перешагивая через ящики, обходя лужи, стараясь не задеть плечом торчащие доски, и чувствовал, как шум въедается в кожу, как он заполняет уши, вытесняя мысли. Скандал за одной из дверей был настолько громким, что привлёк его внимание. Чеслав замедлил шаг, прислушался. — Ну так дрезина не приехала! — донёсся скрипучий баритон. — Дрезина твоя не приехала, а кушать-то надо что-то! — женский голос, возмущённый, острый, перебил детский плач. — Тише, тише, кроха, — тот же голос попытался стать ласковым, но всё равно рявкнул напоследок: — Глаза б мои тебя не видели! Без еды не возвращайся! Предвосхищая открытие двери, ЧК остановился. Пятки правого и левого берца стукнулись друг о друга. Он замер, превратившись в статую. Сердце колотилось ровно, но часто — реакция на опасность, которой пока не было, но которая могла появиться. Он сжал пальцы в кулак, потом разжал. Вдохнул. Выдохнул. Скрипучая, самодельная, сколоченная из досок дверь открылась прямо перед его носом. Вышел угрюмого вида мужчина. Смертельно уставшее лицо, покрытое трёхдневной щетиной и покрасневшие глаза, обрамлённые мешками под глазами, смотрели в пол. Его рука уже дёрнулась, собираясь хлопнуть дверью, но родитель передумал беспокоить своё дитя понапрасну, и дерево еле слышно дотронулось до импровизированного косяка. Мужик лишь бросил обиженный взгляд на бродяжного вида Чеслава и пошёл куда-то за его спину. ЧК хмыкнул и двинулся дальше. Дети — такая обуза. И как только отец возился с ним в одиночку? Он вспомнил отрывки своего детства: лабораторию на Лубянке, запах формалина и тишину, которая не нарушалась даже каплями воды. Отец — великий учёный, ему помогала Красная линия благодаря высокому положению. Михаил Корбут был необходим системе. Чеслав Корбут без Михаила — уже нет. «Остаётся только переделать систему, — подумал ЧК. — Или возглавить её». Усмехнулся про себя. Сейчас — никак. Не до того. ЧК шёл по станции, и шум, который ещё недавно бил по ушам, стал затихать. Не постепенно — рывками, будто кто-то выкручивал ручку громкости, то прибавляя, то убавляя. Он чувствовал, как голоса проваливаются в пустоту. Как уходят лица. Как мир вокруг него становится всё более прозрачным, будто кто-то стирал людей ластиком. Чеслав остановился. Вовремя — ещё один шаг, и он бы свалился на пути. Он и сам не заметил, как прошёл всю станцию и вышел к тоннелю. Стало как-то странно тихо. Всё, что ещё минуту назад наполняло пространство — голоса, смех, ругань, детский плач, — пропали совсем, будто выключили, как радио. Нажали на кнопку — и всё исчезло. Да и люди пропали — словно вымерли. Чеслав потёр лицо. Глаза. Огляделся снова — ничего не поменялось. Только тишина. Она стояла здесь, плотная, как бетон, и давила на уши. Даже запах отходов стал не такой явный, ощущался где-то на краю сознания смешиваясь с запахом формалина, который въелся в подкорку сознания. Чеслав объяснил себе все усталостью. «Ну, ладно. Направление остаётся тем же. Надо идти дальше». Мелкие камни звонко ударились о рельсы, когда ЧК спрыгнул на пути. Достал фонарь, включил, выключил — работает. Далеко убирать не стал. Впереди ждала непроглядная тьма. Тоннель молчал, отражая шум самого Чеслава, иногда задваивая, отражая, возвращая, ударяя о барабанные перепонки.