Мимикрия

— Ваше Преосвященство, нам неизвестно, у кого могло хватить столько наглости, чтобы провернуть такое за вашей спиной. И вам не следует туда заходить! Откуда мы знаем, что это за существо. За всю свою сознательную жизнь Святой Барбарос видел множество всяких бредней. Хоть и рождённый в семье Мировой знати, Небесный Дракон считает себя довольно умным и начитанным человеком. Но, кажется, впервые за шестьдесят лет его поразило, насколько далеко может зайти людское воображение. За два-три года пятёрке подпольных докторов удалось сделать чудо: создать прототип человека, рождённого искусственным путём. — Вы знаете, кто командовал всем… — он окидывает комнату взглядом, — этим? — в его голосе слышатся нотки заинтересованности. — Неужто опять революционеры? Окинув взглядом небольшой, тусклый, пустой коридор, Барбарос — пожилой мужчина с длинными седыми усами — быстро проходится вдоль и поперёк помещения. — Злоумышленники отказываются отвечать на все наши вопросы, но я уверен, что в этом замешаны опасные для правительства люди, — начинает высказывать свою гипотезу парень, зашагавший следом за своим повелителем. — Тупица! — резко развернувшись, кричит вскипевший от гнева Небесный Дракон. — Я это и без тебя понимаю! Пытай их, отрубай им конечности, выдирай глаза, делай что хочешь, но чтобы к вечеру я узнал, кто за всем этим стоит! — взяв своего компаньона за воротник, Святой Барбарос прижимает его к стенке. — Включи своё абстрактное мышление, жалкий человек, только не дай им умереть! И если ты явишься ко мне ни с чем — я отправлю тебя на рынок. Но он так и не успевает закончить свой гневный отчёт: огромная железная дверь внезапно отворяется, и его взгляду открывается очередная комната. Отбеленные и кропотливо прокрашенные стены немного поблёскивали при чистом ярком свете. После двухчасового ожидания в тесном коридоре белый цвет слепит глаза. Резкий запах нашатырного спирта покалывал нос, отчего голова Святого Барбароса сильно закружилась. Осторожно зайдя в помещение, Небесный Дракон медленно проходится по огромному круглому залу, жадно рассматривая каждую деталь нового оборудования. Миксеры растворения сухого концентрата, ламинарные боксы, станции для выделения ДНК и РНК, система для проведения полимеразной цепной реакций и прочий дорогостоящий медицинский хлам стоял в разбросанном порядке по комнате. Зал напоминает операционную: по углам стоят грязные кушетки, посередине висит огромный светильник. Немного левее располагается контейнер размером с человека, когда-то, видимо, залитый неизвестным раствором. Вместилище явно старое, стенки давно потрескались, со внутренней пластины, которая служила чем-то вроде крышки, все еще свисала некая прозрачно-жёлтая слизь. Стекла светились разводами. Повернувшись к углу комнаты, Барбатос замечает ребенка, который спокойно сидит на потёртом столе. Вокруг доктора жужжат назойливыми мухами. У неё небрежные угольно-чёрные волосы и бледная кожа, готовая треснуть в любой момент, словно фарфор. Девочка поднимает на него усталый взгляд и, прикрыв веки, валится без сознания на врачей. «Богохульство!» — хмурится Тенрьюбито и поворачивается к одной из стоявших неподалёку группе дозорных. — Извольте объясниться, что это такое? — окинув их надменным взглядом, Небесный Дракон скрещивает руки на груди. — Это девочка, Ваше Преосвященство, — с умным видом говорит мужчина. — Я, по-вашему, идиот? — повысил голос Барбарос. — Я спрашиваю, как вы могли такое допустить? Почему это проворачивалось у меня за спиной? Кто вы после этого? Элита правосудия? Где ваш командир? — он нервно мнется с одной ноги на другую и скидывает брови в ожидании ответа. — Вице-адмирал Гарп сейчас занят делами в другом городе, — чеканно выговаривает каждое слово всё тот же молодой человек, запинаясь от страха перед гневом Небесного Дракона. — Но он просил передать, что прибудет, как только сможет. «Просто превосходно», — Святой Барбарос закатывает глаза и подходит обратно к врачам, которые, уже накачав ребенка химией, снова возятся над приборами. Небесный Дракон наклоняется над бледным и усталым лицом ребёнка, смотрящего прямо в потолок, и поворачивает голову к стоящему лаборанту. — Что с ней? — Мозг в полном порядке, все нервы соединены. У неё немного замедленная реакция, но это скоро должно пройти. Говорить, кажется, умеет. Зрение в норме. На звук реагирует не сразу, но, как я уже сказал, это из-за торможения. Пройдёт. На моторику ещё не проверяли — вероятнее всего, она тоже в норме. Вот с регенерацией придётся ещё поэкспериментировать, — ему отвечает стоящий у рентгеновского монитора врач. Одной рукой он придерживает приличную стопку бумаг и, поправляя очки, продолжает: — Как говорится, есть с чем поработать. — А что не так с регенерацией? — Ну, у человека во время фазы восполнения в зоне повреждения нарушается микроциркуляция, происходит экссудация плазмы, лимфы, и из сосудистого русла выходят форменные элементы. Вследствие чего развивается отёк тканей, — учёный запинается, увидев недоумение на лице Небесного Дракона. — Иными словами, создаются условия для очищения раны. — После этого наступает следующая фаза регенерации. В ране происходит интенсивный рост новых кровеносных и лимфатических сосудов, улучшается кровообращение, уменьшается гипоксия, и к четырнадцатому дню стихает воспалительная реакция, — мужчина снова останавливается, пытаясь переформулировать всю информацию на более лёгкие термины. — В общем, в ране образуются новые сосуды, созревает ткань, которая способствует ликвидации дефекта тканей. — Всё это, конечно, интересно, но я совершенно не понимаю, к чему вы клоните, — скрестив руки на груди, Барбарос щурит глаза. — А я ещё не закончил, Ваша Светлость. После всего этого наступает фаза рубцевания, начинается с пятнадцатого дня. В этот период постепенно происходит закрытие раны, и параллельно созревает соединительная ткань, тем самым образуя рубец. У обычного человека эта фаза наступает через десять дней. У неё, — он указывает ручкой на ребенка, — через три. Если мы проведём некоторые опыты, то я смогу точно сказать причину такого быстрого процесса и даже ускорить его. — Превосходно, делайте всё, что захотите. Ну а если она безнадёжна, отдайте её в рабство, — Барбатос мысленно потирает руки. — Если нам повезёт, то из этого пластилина можно будет создать целую структуру. — Но знайте, Ваша Светлость, думаю, тут дело в том, что она плохо понимает мариджойский. Я предполагаю, что всё это время с ней говорили только на истовском, — молодой мужчина склоняется к девочке и почти ласково спрашивает: — Comment tu t'appelles, jeune fille? Ребёнок поворачивается и с уставшим вздохом снова закрывает глаза.

***

— Приведите девчонку, хочу проверить реакцию метаболизма, — кричит самый высокий мужчина среди всей толпы докторов. Значок на его халате ярко блестит белыми буквами: Карэн Девигно. Врач устало отходит, роняет себя на старый стул на колесиках и проводит рукой по длинным русым волосам, заплетённым в толстый, упругий конский хвост. Карэн громко вздыхает и чешет прыщ на своей щеке, покрывшейся отросшей щетиной. Врачи за спиной тихо перешептываются — Карэн кажется белой вороной среди коллектива. Лаборантка медленно подходит к нему со стороны и подносит свежезаваренный черный чай — комната наполняется запахом кардамона. Карэн обворожительно улыбается, потирает стекло своих очков и игриво подмигивает. — Спасибо, Анабель, — Карэн подносит чашку к лицу и аккуратно делает небольшой глоток. — Присядешь? — он указывает жестом на колени. Анабель мнется с ноги на ногу и кидает нервный взгляд на ассистенток, толпящихся в углу. Самая высокая из них сверлит их завистным взглядом, фыркает и возвращается к работе. Девушка сжимает губы в тонкую линию. С проступившим румянцем на лице она садится к нему на колени. — Я когда-нибудь тебе рассказывал, откуда у меня появился этот прекрасный экземпляр? — Карэн слабым кивком указывает на фотографию девочки и мечтательно улыбается. — Я считаю, что это достаточно забавная история. Девушка по имени Анабель отрицательно качает головой. — На черном рынке, — Карэн пытается сдержать смешок и слабо кашляет. — Какой-то смельчак выкрал его у мирового правительства. Он медленно тянет руку к ящику стола и выуживает из него небольшую стеклянную помутневшую пробирку — на ней высечены цифры 089-Х. — Мне сказали, что это плод скрещения семени Роджера и какой-то женщины, — Карэн улыбается своим мыслям и сжимает колбу в кулаке. — Я сперва подумал, что продавец сошел с ума, но он был очень убедительным. Я не стал спрашивать, каким образом кто-то мог достать сперму Роджера. Всё это звучало на грани фантастики, — Карэн наматывает свой хвост на кулак. — За сколько вы её купили? — с интересом спрашивает Анабель. — Не помню, — Карэн складывает губы в трубочку, задумываясь. — Не очень дорого. Мне кажется, несчастный был в бегах. Я взял его на слабо, — мужчина кисло ухмыляется своим словам. — Я сказал ему, что если это окажется правдой, то найду и озолочу его. — И как вы думаете, это правда? — Анабель пытается встать на ноги, но Карэн кладет свою руку на тонкую талию и не дает пошевелиться. — А ты как думаешь? С этими словами Карэн начинает копаться в бумагах, аккуратно складывая ненужные документы в держатель для папок. Он тихо охает, когда находит нужный ему файл, и пренебрежительно швыряет его на стол. Анабель неуверенно берет бумаги в руки и перелистывает страницу. На ней — совсем старая и потертая временем фотография молодого и улыбающегося Роджера. Кажется, что фотографию кто-то сделал специально, на память. Его азартный взгляд смотрит сквозь неё; мурашки табуном проходят по её телу. Анабель осторожно поднимает взор на фотографию девочки и вздрагивает, когда чувствует холодное прикосновение пальцев на своей шее. — Действительно, чем-то похожи, но сложно сказать, что кто-то на кого-то похож, будучи ребенком, — она прочищает горло и деликатно пытается увернуться от прикосновений. — К тому же я слышала, что у него уже есть ребенок, — Анабель понижает голос до шепота. — Думаю, что новости о том, что его нашли, не совсем правда. Карэн расплывается в улыбке. — Ай-ай! Измена своему государству, — мужчина чуть дергает ногами, заставляя Анабель подпрыгнуть. Та, кажется, белеет от страха и вскакивает на ноги в паническом порыве. — Я не… — Не кипятись, — он пренебрежительно разводит руки в стороны, — я тоже в эту байку не верю. Если бы это была правда, по всем СМИ давно бы уже красовался труп. Или, — Карэн лениво смеется и чуть басистым голосом продолжает: — из этого бы сделали шоу. Казнь! Он вскакивает с места и поднимает палец к потолку. — Долой отпрыска короля! Карэн опускает руку и зловеще ухмыляется. — Если это действительно так, то они проебались вдвойне.

***

Энн почти шесть. Она знает два языка и умеет перемножать двузначные числа. Ей нравится математика, она логична и проста, может, даже в её сути кроются знания целого света. Она мечтает решить этот мир так же, как головоломки в задачнике. В целом, её мир невелик: он умещается в нескольких квадратных метрах, но Энн знает, что за белыми стенами есть нечто большее. Комната смотрится особенно тоскливо под смутным светом мигавшей старой лампочки. В каких-то местах серая плитка давно потрескалась, а с обшарпанного потолка то и дело осыпалась штукатурка; на ней получаются неплохие рисунки. В дальнем углу комнаты стоит белоснежный железный шкаф; при выключенном свете можно спутать его с широченным великаном. Энн не любит разговаривать, это занимает слишком много сил. Она представляет, как люди всего мира общаются телепатически, передавая друг другу картинки, мысли и смыслы, как цепочку бесконечной информации, связанной одной нитью. Иногда, лежа на полу, Энн кажется, что стены вокруг начинают дышать: они вдыхают воздух, наполняя себя жизнью, но его становится так мало, что все вокруг сужается в сингулярность единственной точки перед глазами. Ей нравится это чувство; все звуки становятся приглушенными, мысли не шебуршат тысячами голосами сразу. Энн кажется, что именно так ощущается смерть. Она улыбается. На полу вокруг лежат разбросанные книги, научные энциклопедии и обычные словари, ручки и исписанные тетрадки. Совсем недавно Энн дочитала все детские книги. Все они начинаются одинаково плохо и кончаются одинаково хорошо. Это утомляет. В научных книгах и журналах нет никакого линейного повествования, только естественный поток информации. Энн нравится читать про грибы, способные убить целый город, про камни, имеющие свойства всего моря, и математику, способную предсказать катастрофы. Когда Энн становится скучно, она представляет мир снаружи: если выйти за пределы комнат и коридоров, то можно дойти до выхода. На улице растут деревья, на них — ягоды и фрукты, если сорвать их рано утром, то они принесут большое счастье. Где-то недалеко от неё живет брат, который навещает её по воскресеньям. Они вместе сбегают на речку и играются в прохладных ручьях: иногда вода попадает ей в глаза, становится больно. Камни царапают голые ступни, в раны попадает песок. Энн открывает глаза и тяжело вздыхает. Картинка исчезает не сразу, она уплывает прозрачным шлейфом вверх, в прощелины старого потолка. В носу остается стойкий запах моря ещё несколько дней. По вторникам к ней приходит мужчина, он называет себя Гарпом и просит обращаться к себе «дедушка». Энн не против, это сближает её с наружной реальностью. Он рассказывает ей про острова гигантов, морских чудовищ и фрукты, дающие способности сверхчеловека. — Когда ты отсюда выйдешь, — говорит он, улыбаясь, — я покажу тебе мир. Он велик. Энн ему верит.

***

Энн просыпается на холодном полу от тихого шуршания в углу. Она поднимает руки и внимательно всматривается в свои ладони. Руки местами перевязаны, где-то покрыты мелкими порезами и рубцами. Чуть позже Энн обязательно расковыряет эти раны заново, и к ней забегут ассистенты, чтобы перевязать ей конечности. Кровь будет выступать на бинтах, как цветы на белом снегу. Внезапно тяжелая серая дверь медленно отворяется, и через небольшое отверстие высовывается морщинистое лицо мужчины. Его черные волосы небрежно свисают перед глазами, загораживая ему вид на мир. — Энн, на выход, тебя Карэн зовёт, — его голос раздается металлическим звоном, словно он железная бесчувственная машина. Немного пошатываясь, Энн делает неуверенный шаг и, убрав руки за спину и гордо вскинув голову кверху, направляется к выходу. Она чувствует, как её руки запотевают от страха, когда виднеется вход в кабинет. Босые ступни неуклюже скользят по начищенному до блеска полу, отчего Энн периодически спотыкается. Проходя длинные коридоры, Энн с неким азартом поворачивает голову в разные стороны. — Иди спокойно, — говорит он немного холеным голосом, но Энн не обращает на него внимания. Её взгляд прикован к большой красной кнопке в углу одного из коридоров. Слово «AUTO DESTRUCTION» аккуратно выведено черными буквами под застеклённой кнопкой, и надпись беспримерно выделяется среди других всевозможных разноцветных кнопочек и лампочек. Мужчина мнется несколько секунд и, грубо подхватив её под руку, тащит к входу в лабораторию. — К тебе сегодня придёт твой любимый гость, — ухмыльнувшись, он ещё сильнее сжимает руку, — и если ты ему понравишься, он, может, тебя заберёт. На твоём месте, я предпочёл бы вечные опыты, чем то, что тебя ждёт снаружи. Мужчина с силой толкает Энн в проход, и, не удержав равновесие, она падает с большим грохотом на камень. Стоявший спиной к входу Карэн что-то шепчет на ухо ассистентке и отходит. — А, это вы! Я уж думал, что вы потерялись, — мурлычет мягкий молодой голос. — Что же вы так задержались? Энн старается не поднимать голову и сверлит взглядом пол — она смотрит на него с такой силой, что в пылинках ей начинают мерещиться целые цивилизации. — Она не хотела идти, упиралась, — мужчина отвечает как можно безразличнее, — а еще пыталась меня укусить, чёртова девка. Энн сжимает кулаки, и ей кажется, что внутри загорается огонь обиды на ужасную ложь. — Укусить, значит, — задумчиво протягивает Карэн. — Как некорректно. Ну вы мне больше не нужны, я сам справлюсь. — Вы уверены? Она очень агрессивна. — Да-да, если что, я вас позову. Правда, не думаю, что это будет необходимо, — молодой человек поворачивается и, поймав взгляд Энн, кивает ей в сторону операционного стола. Ассистент неуклюжими шагами возвращается к выходу и перед тем, как закрыть железную дверь, добавляет: — Прощайте, доктор. Думаю, скоро увидимся… Энн оборачивается к выходу, и ей кажется, что мужчина произносит одними губами: «…На том свете». Он бросает на неё мимолетный взгляд и скрывается из виду. Шум ручного механизма эхом раздается по всему кругообразному помещению, и страх накрывает её новым приливом волны. — Сегодня у нас будет необычный сеанс, я бы даже сказал — особенный, — Карэн наконец-то полностью поворачивается на одних пятках и лучезарно улыбается ей белоснежными зубами. — Так что поспеши лечь на операционный стол. Энн не смотрит мучителю в лицо, но по голосу понимает: сегодня он пребывает в раздражённом и взволнованном состоянии. Потирая ушибленное место, она поспешно забирается на кушетку и с опаской смотрит в сторону мужчины. Тонкие пальцы нервно перебирают потрепанную, слишком широкую для неё больничную робу. — Скажи, — голос на миг становится бархатным, как шёлк, — ты правда кусала этого человека? Энн опускает взгляд на пол и разом сжимается, как маленький зверёк. Маленький зверёк, который может превратиться в кровожадного хищника. — Не молчи, я знаю, что ты этого не делала, — слишком мягкий голос режет слух острым клинком. — Да, — выдавливает из себя Энн, пересилив ужасный страх, вырывавшийся наружу. Спокойствие этого человека не предвещает ничего хорошего. Почесав затылок, Карэн выпрямляется и, протянув руку, медленно пододвигает к себе тележку с хирургическими принадлежностями. Скальпели разных размеров натёрты до блеска, а кусачки, языкодержатель, нож-распатор зловеще сверкают под светом лампы. Взяв скальпель в руки, Карэн измученно улыбнулся. Как клоун без чувства юмора, который натянуто и фальшиво веселится. — Сегодня двадцать третье декабря, я, Карэн Дельвигно, провожу очередной эксперимент на регенерацию объекта номер ноль восемь девять, — записывает он на диктофон, — а также на психическую стабильность. Энн резко дергает рукой, когда холодная сталь скальпеля встречается с её предплечьем. Кровь небольшими каплями выступает на коже и тонкими струйками капает на белоснежный пол. Регенерационный процесс с каждым разом причинял все больше боли. Подкожица издает противный треск, когда её медленно отслаивают от мышц, некая плёнка следом обволакивает голое мясо. — Не нужно плакать: чем больше слез — тем труднее живется, — Карэн кажется совершенно спокойным. — При рассекании кожных тканей объект №089 производит саморегенерацию. Чем больше я надавливаю на кожу объекта, тем медленнее происходит регенерационный процесс. Также замечено, что за последние несколько месяцев скорость регенерации упала вдвое. Энн прикусила губу и сжала кулаки, сдерживать слезы, кажется, невозможно, поэтому она пытается отвернуться. Правая рука по ощущениям стала холодная, как лёд, и мурашки проходились табуном от кончиков пальцев до подмышек. Боль внезапно стихает, и Энн переводит взгляд на конечность: вся в порезах, синих отеках, а красная, местами тёмно-багровая кровь медленно стекает на плитку. Энн с интересом смотрит на лужу на полу: как в такой маленькой руке может уместиться такой объем жидкости. Детское любопытство снова берет верх, и Энн начинает вспоминать все медицинские записи, которые она успела прочитать. — Сколько нужно ещё пролить крови, чтобы умереть, — вырывается у Энн, прежде чем она успевает подумать над вопросом. Карэн поднимает на неё вопросительный взгляд и вскидывает бровь в ироничном жесте. — А что, ты хочешь проверить? — он смеется себе в кулак. — Боже, ну мерзость же твоя кровь, — Дельвигно осторожно вынимает скальпель из раны и, взяв чистое, кажется, жёлтое полотенце, начинает протирать инструмент. «Кажется, жёлтый» — потому что ей так показали на картинках. Ярко-жёлтый, ярко-оранжевый, ядовито-зеленый, малиновый, красный — все эти цвета кажутся нереальными, неживыми и некрасивыми. Все яркие цвета были чуждыми, но тем привлекательнее. То, чего не видишь, привлекает больше, чем то, что у тебя есть. — Знаешь, что меня смешит больше всего? — Энн испуганно дергается, когда мокрая тряпка прикасается к горячей коже. — Когда ты родилась, вокруг тебя было столько кипиша. Я действительно подумал, что это конец. Но посмотри, — он разводит руками в разные стороны, — где все эти люди? Он умолкает и смотрит на Энн с безграничным обожанием, как смотрят на иконы в церквях, на первое Божественное пришествие. — Тебя никто не любит, только я, — Карэн нежно гладит Энн по голове, — только я. Ты только моя. Энн прикрывает глаза и сжимает губы в тонкую линию. Её живой кошмар, который сеансом за сеансом планомерно убивал её детские убеждения, был в итоге прав. С того дня никто из знакомых ей лиц не приходил проверить, навестить. И даже названный «дедушка», тот, который учил её писать и читать на истовском и мариджойском, за целый год ни разу не пришёл. Нелюбимая. Ненужная. Неживая. Обида плавно перетекает в буйную злость, распирающую изо всех щелей. «Злость — разрушительная эмоция, причиной возникновения является сильнейшее расстройство и душевная гложущая боль», — вспоминает Энн. Энн часто доводилось слушать сумасшедший бред неуравновешенного ученого, который то и дело пытался вдолбить ей свою чушь в голову. Такие психологические эксперименты проводились не чаще раза в неделю, но с каждым разом то старые, то совсем новые учения насильно внедрялись в голову с мощным напором. — Ты сказал, что моя кровь — мерзость? — Энн перекатывает слова на языке мышьяком, — Чем она отличается от твоей? Карэн принимает спокойное выражение лица и, переведя взгляд на огромную дверь, отвечает вопросом на вопрос с усмешкой: — Можешь спросить у него. Прежде чем она успевает что-либо ответить, проход с грохотом отворяется, и через него проходит уже знакомый ей человек в сопровождении двух охранников. — Он — самая большая мерзость на этом свете, — шепчет Дельвигно почти беззвучно и как ни в чём не бывало нацепляет ослепительную улыбку. — Ваше Преосвященство, не думал, что вы так рано придете. — Всё вы знали, дорогой друг, — надменным тоном отвечает Барбарос. — Как оно? Живёт? Небесный Дракон кивает на Энн, которая поднимает на него вызывающий взгляд, отчего мужчина вприпрыжку преодолевает расстояние между ним и кушеткой и со всей силой дает ей пощечину. — Не смей на меня так смотреть! — Энн дергается и задевает лежащие на столе приборы. Они падают на пол с оглушительным стуком. Небесный Дракон удовлетворённо улыбается, и из-под впалых глаз Энн медленно переводит на него взгляд, полный ненависти. Внутри зарождались и умирали новые чувства, словно цветы в непогоду. На языке горчит кровь с привкусом унижения и злости. — Ну-ну, давайте без рукоприкладства, — Карэн отходит чуть в сторону и тянется к салфетке. — Мы же не хотим преждевременной смерти экземпляра. Что мы с вами скажем господину Сатурну? «— Энн, никогда не давай себя унизить. Люди, унижающие тебя, подавляющие твою гордость и честь, должны умереть от твоей руки, — говорил Карэн, пока медленно ковырялся в животе девочки, пребывающей в состоянии полудрёмы. — Что такое гордость? — еле шевелит губами Энн. — Гордость — это сохранение собственного достоинства, — учёный на миг оторвался от занимательного процесса и посмотрел прямо ей в лицо, — а честь — это то, что тебе придется сохранять ценой собственной жизни». — Ничего нам с вами за это не будет, — Барбарос снова ударяет Энн, отчего валится с кушетки и больно ударяется кровоточившей рукой о пол. Черные круги выползают из-за углов периферического зрения, покрываются пятнами, словно черви. — Connard, — не своим голосом выплевывает Энн, — j'te jure que ça sera ton dernier jour sur cette terre, — она кривится от своих слов и снова поднимает взгляд на возвышавшегося над ней Небесного Дракона. — Как ты смеешь на меня так смотреть, ты, жалкое создание, — Барбарос пинает её в живот, отчего Энн вскрикивает и резко хватается за ушиб, — я твой повелитель! «Унизили. Унизили. Унизили. Растоптали и унизили. Непростительно!» Скрестив руки на груди, Карэн не может сдержать самодовольную улыбку. Казалось, что он находится в ожидании чего-то большего, чего-то грандиозного. — Карэн, скажем Сатурну, что экземпляр умер, — Барбатос поглаживает длинные усы. — Я заберу её себе на перевоспитание, она слишком агрессивна. Ученый затряс головой. — Я думал, мы договорились, что Ваше Величество не будет покупать её, а просто понаблюдает. Она больна, я должен быть с ней, — его голос задрожал в раздражении, как у ребенка, у которого отнимают любимую игрушку. Резкий удар по уязвимому месту и по всем его планам. — Я передумал. Я буду заботиться о ней не хуже вас. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, Барбарос присаживается на корточки рядом с лежащим на полу ребёнком и с ненавистью процеживает сквозь зубы: — Теперь ты будешь со мной, тебе некуда убежать, пиратское отродье. От этих слов на смену злости вновь приходит дикий страх, и холодок пробегается по спине мерзкой и хлипкой волной. Хотелось стать прозрачной, убежать, исчезнуть или разбиться насмерть, как хрустальный стакан. Хотелось немного плакать и чуть-чуть умереть. — Ты… — Барбатосу не удается договорить. По залу раздается оглушительный вой сирены, а красные, когда-то неработающие лампочки беспрерывно мигают, отчего белоснежная комната окрашивается в кроваво-красный. — Ceci n'est pas une alerte d'entraînement, — однотонный голос резал слух. — Veuillez quitter le bâtiment. Le système d'autodestruction est activée. Pour votre sécurité, toutes les portes seront verrouillées. — Verrouillées? — Карэн моргает в непонимании. — Mais quel con a lancé le système d'autodestruction? Охрана окружает Небесного Дракона, готовясь защищать своего повелителя от всего возможного, и невозможного — тоже. Железо кричит в противном скрипе, раздаваясь эхом по помещению, заставляя всех в зале обернуться на звук. Тяжёлый заслон единственного выхода начал медленно опускаться, а стены и потолок — покрываться трещинами. — Что происходит? — Барбарос пытается перекричать гул, стоящий во всём здании. — Что, чёрт возьми, тут происходит? — мужчина медленно начал покрываться красными пятнами от злости и напряжения. — Я… я не знаю ваше преосвященство, — Карэн заикается. — Сработала система саморазрушения, и… и… — И что? — слюна разлетается по все стороны. — Что теперь делать? Ни одна капля святой крови не должна пролиться! Вой на миг останавливается, и воцаряется гробовая тишина. Лишь изредка шорох трескавшейся плитки раздается по всему залу похоронной мелодией. Каждый будто превратился в восковую фигуру, боясь сделать вдох. Любое резкое движение могло быть фатальным. Небесный Дракон стоял посередине зала с высоко поднятой головой, двое охранников расположились с его боков, Карэн будто бы пребывал в ступоре и с некой озабоченностью глядел на потолок, а Энн, все так же лёжа на животе, смотрела на закрытую заслоном дверь. Её последний шанс вырваться из цепких щупалец Карена только что обратился в пепел. — Не двигайтесь, — приказывает ему шёпотом Карэн. В его глазах читается испуг. Святой Барбарос распахнул от изумления глаза и, показав пальцем на ученого, заверещал, подобно маленькому ребёнку: — Да как ты смеешь мне что-то указывать в таком тоне? Всё помещение начинает трястись, на куполообразном потолке образовывается огромная трещина, переходящая за проход. Раздается оглушительный звук падения камня о плитку. Визг и стоны испуганных охранников отскакивают от стен эхом. Но Барбатос словно не замечает хаоса вокруг и, пораженный своей яростью, продолжает свой эксцентричный монолог. — Будешь так разговаривать с моими братьями и сестрами! Я тебе не какой-то там идиот! — при каждом слоге трещина становится больше. — Я должен вами править! И я приказываю вам двоим остановить это безумие. Запнувшись на секунду, чтобы сделать огромный вдох, он кричит не своим голосом: — Я здесь Бог! На этих словах, с душераздирающим звуком трескающегося камня, середина купола наконец не выдерживает и падает на середину зала, погребая Барбатоса под грудой камней. Один из охранников быстро приподнимает камень, еще надеясь, что его повелитель может оказаться живым. Но вместо пухлого Небесного Дракона его встречает разорванное тяжестью тело. Ошмётки мозгов небрежно растекаются по поверхности, нос полностью вдавлен, а рот, замерший в вечном немом крике, кажется огромным цветком раффлезии. Переборов свои силы, Энн встает с пола и, обойдя камень, смотрит на бывшего Бога. Первое, что она чувствует — это инстинктивно сильный рвотный позыв, который ей удается сдержать с большим трудом. Она с силой зажимает рот, но стойкий запах крови, успевший смешаться с воздухом, с силой ударяет в нос. Потолок зала неумолимо продолжает рушиться, но Энн никак не может оторвать взгляда от изуродованного до неузнаваемости тела. Отвращение сменяется чувством справедливости и удовлетворения. Один из её заклятых ненавистных страхов был только что раздавлен огромным куском бетона. Любой страх смертен. На лице расползается незначительная ухмылка, и, прищурив глаза, Энн опускает руки в кровавую лужу. Самый молодой из охранников лежит неподалеку поверх камней с распахнутыми от ужаса глазами. Второй — продолжает настойчиво стучать в железное дверное. Оно с болезненным гулом отрывается вместе с закреплённым белым бетоном и с грохотом прикладывает его к плитке. Прыгавший из стороны в сторону Карэн резко останавливается и, посмотрев на дверь, ловит полный надежды взгляд Энн. Свобода дышит ей в спину бурным цунами, и стоит только протянуть руку, чтобы с головой окунуться в неизведанное чувство безмятежности. Страх упустить такой шанс убивает в ней всякие сомнения, и Энн решает его использовать. Раздается мнимый сигнал. Энн кидает мимолетный взгляд, полный решимости, на Карэна, и оба срываются с места. Одна — чтобы убежать из своей ненавистной тюрьмы, второй — чтобы поймать свою любимую куклу. Прыгая по камням, Энн всеми силами пытается держать равновесие, но слабость после сегодняшнего медицинского осмотра берет своё: она спотыкается об чьи-то внутренности и грохотом падает в лужу крови. Карэн, воспользовавшись таким шансом, в один прыжок хватает её за ногу и не замечает стремительно падающий на него кусок бетона — ему размозжило ногу. Стуча свободной рукой по полу, мужчина отчаянно кричит на весь зал, не отпуская Энн из цепкого хвата пальцами за щиколотку. — Ты не уйдешь от меня. Ты моя, ты ведь меня любишь! — надсаживает он горло. — Ты не можешь меня не любить! Я столько о тебе заботился, сколькому учил, а! Энн пытается выбраться из хватки, яростно цепляясь руками за камни. Что-то блеснуло между валунами, и она узнает тот самый скальпель. «Не могу», — проносится у неё в голове. «Должна — думает она следом. — Иначе я никогда отсюда не выберусь». Схватив острый прибор, Энн разворачивается и с размаху всаживает наточенный скальпель Карэну в глаз. От нахлынувшей резкой волной боли мужчина не может сдержать вопля и, невольно разжав пальцы, прикладывает ладонь к горящему глазу. С рыком животного девочка прыгает мужчине на грудь и, зажмурив глаза, с силой начинает колотить его лицо. Мужчина пытается столкнуть её с груди, но с каждым ударом по лицу кажется, что он все меньше и меньше начинает понимать происходящее. Месть действительно сладка. Ужасное хлюпанье заполняет собой всё помещение, эхом отталкиваясь от стен, становясь громче, и Энн чувствует каждый удар, когда скальпель входит глубже в плоть. — Энн… — произносит Карэн еле слышно, и она открывает глаза. Лицо некогда красивого мужчины неузнаваемо: кожа полностью вспорота, а мышцы клочками свисают со щек. — Энн, когда убиваешь, надо смотреть своей жертве прямо в глаза, — он с трудом переводит дыхание. — Ты должна быть последним воспоминанием, как Госпожа Смерть. Лицо его внезапно приобретает неестественно побелевший вид, глаза покрываются белесой пеленой, а пальцы соскальзывают с тонкого запястья. Энн неторопливо встает с колен. Голова гудит треском извилин, словно во сне. Над головой угрожающе висит чёрное, усыпанное сияющими звёздами небо. Шедший вовсю снег падает на камни и кровавые лужи, словно розы. Внутренности свисают с её волос ошмётками, создавая колтуны. Запёкшаяся коркой на лице кровь мешает свободно жестикулировать, и Энн в нервном порыве пытается оторвать её покусанными ногтями. Она поднимает усталый взгляд на небо и чувствует нечто инородное — оно отдается в ней глухой межреберной болью. Ей кажется, что по щекам стекает нечто мокрое, назойливо уходит к подбородку вниз и разбивается громким стуком о ступни. Она подносит руку к лицу, стирает мокрые дорожки с кожи и смотрит. — Слезы? — спрашивает она вникуда, ожидая услышать ответ от переломанных тел. Энн старается не смотреть по сторонам. Свежий зимний воздух приятно раздувает волосы в разные стороны, игриво обнимает её под робой, целует пятки, и она целует его в ответ: каждый выдох изо рта выходит паром, как наконечник стрелы. Маленькие снежинки ненавязчиво прикасаются к её щекам. Кажется, проходят минуты, а может, часы до того, как Гарп и группа его приближенных дозорных пробивают дверь учреждения, заложенную огромными бетонными валунами, и врываются в помещение. Энн не обращает на них внимания, её взгляд прикован к танцу снежной бури. Гарп аккуратно берет её на руки и обходит задавленные трупы, проходит через коридоры, ускоряя шаг. Он старается не обращать ни на что внимания, но останавливается лишь на секунду перед красной кнопкой. Она была разбита.