Теория привязанности

      

🎶 Для атмосферы:

Jacaszek, Michał Jacaszek — Lament

      Часы отбивают шесть вечера. Паудер сидит за столом в кабинете Вандера, по уши зарывшись в гроссбух. Числа расплываются перед глазами в одно сплошное мутное пятно. В последнее время скрывать растраты становится практически невозможно. Она подделывает накладные, фабрикует акты об отбраковке товара и нечаянной утере грузов, но объемы краж настолько велики, что всё равно рано или поздно привлекут внимание.       Паудер трёт переносицу, оставляя чернильный след. Надо сказать Вандеру, чтобы поторопился. У них больше нет времени на подготовку.       Она переводит взгляд на стопку документов слева — черновики её собственных чертежей, которые она притащила в кабинет, чтобы хоть как-то скрасить часы за бухгалтерией. На полях одной из страниц набросан эскиз: маленькая механическая птичка на тоненьких лапках. Паудер задумчиво проводит пальцем по ломаной линии крыла. Она давно мечтает смастерить что-то простое, незатейливое — символ красоты, которую можно создать своими руками. Ей хочется, чтобы птичка пела и взлетала, размахивая крыльями. Но времени нет. А точнее — Паудер его не дают.       Она не бралась за инструменты уже полтора месяца. В гараже, под слоем пыли, Паудер ждут недоработанные детонаторы, эскизы новой винтовки и схема системы подрыва, которую она так и не успела додумать. Там — её жизнь, её страсть, её настоящий голос. Вместо этого она сидит тут и считает чужие деньги.       Но, чёрт возьми, что ей ещё остаётся? Вандер сказал, что она нужна ему здесь. Сказал, что устал от войны.       Отец всегда умел находить нужные слова, чтобы она согласилась.

***

      Она помнит тот разговор — как будто это было вчера, хотя прошло уже полгода. Вандер собрал их всех в этом же кабинете: Клаггор прислонился к стене у двери, Майло нервно крутил в пальцах зажигалку, Вай тогда ещё была здесь. Паудер сидела на подлокотнике отцовского кресла, болтая ногами в воздухе.       Вандер говорил о Пилтовере.       — Они хотят убрать Силко. И предлагают мне занять его место.       Майло присвистнул. Клаггор молча переводил взгляд с Вандера на Вай.       Паудер вскочила с кресла так резко, что оно едва не опрокинулось.       Она была наслышана о Силко. Знала, что раньше они с Вандером были приятелями. Око Зауна слыл человеком умным, категоричным и безжалостным. От слухов о жестокости, с которой он расправлялся с врагами, замирало сердце.       — Ты хочешь убить его? — напрямик спросила Паудер отца.       Вандер не ответил. Он вообще смотрел куда-то мимо неё — на Клаггора, на Майло, на Вай. Искал поддержки. Одобрения.       — Вандер, не надо.       — Паудер…       — Ты помнишь Бракса? Того, что палёный шиммер толкал? Его потом в шахте нашли. — Она сглатывает. — Без языка. Без глаз. Он был ещё жив.       — Я знаю. Именно поэтому я это и делаю.       Отец наконец посмотрел на неё — с той усталой мягкостью, от которой у неё всегда сжималось горло.       — Хватит с нас войны, Паудер. Мы давно могли бы заключить мирное соглашение, но Силко хочет полной независимости. Он будет бороться за неё до последнего заунца. А я хочу, чтобы вы жили.       — Мы живём, — Паудер слышала, как срывается её голос. — Мы справляемся.       — Ты — да. А остальные?       Она замолчала. Потому что знала: он прав. Благодаря тому, что Вандер контролировал часть бизнеса Силко по производству шиммера, их семья жила неплохо. Но она видела, что люди в Зауне голодают, задыхаются от ядовитого смога, болеют, умирают, а постоянные кровавые стычки с Пилтовером истощают город ещё сильнее. И, тем не менее, затея Вандера ей категорически не нравилась.       — Я не буду в этом участвовать, — упрямо ответила Паудер. — Не хочу.       Тишина в кабинете стала гуще, плотнее. Майло закатил глаза. Клаггор отвернулся к окну.       Во взгляде Вандера мелькнула досада, смешанная с грустью — так смотрят на ребенка, который устроил истерику в магазине игрушек.       Вай тогда попыталась разрядить обстановку, положив руку отцу на плечо: «Ей нужно время, па».       А через месяц — перебралась в Ноксус. После победы на местных соревнованиях ей предложили открыть там тренировочный центр по рукопашному бою, что означало контракт, собственное дело, возможность не оглядываться на тень, вечно нависающую над Зауном. Вандер сам настоял, чтобы она согласилась.       — Поезжай, — сказал он. — Здесь тебя ничего не держит.       И Вай уехала.       А Паудер осталась.       Потому что её навыки учета можно было использовать, чтобы выиграть время. Потому что Вандер смотрел на неё так, будто без неё не справится. Паудер впервые была так нужна отцу. И она просто не могла его подвести.

***

      В дверь стучат, и Паудер вздрагивает, возвращаясь в реальность. Чернильное перо оставляет кляксу на идеально ровной колонке чисел.       В проеме показывается голова Клаггора — взлохмаченная, с надвинутыми на лоб очками.       — Ты ещё здесь? — Он заходит внутрь, занимая собой полпроёма. — Вандер просил передать, что задержится. Встреча с поставщиками.       — Он всегда задерживается, — Паудер трёт глаза. — Я уже почти закончила.       Клаггор кивает, но не уходит. Топчется на пороге, переминаясь с ноги на ногу — два метра неуклюжести и смущения.       — Чего тебе? — Она приподнимает бровь.       — Да так… — Он мнётся. — Видела новую помощницу Вандера?       Паудер подавляет улыбку.       — Ту, с прической?       — С какой прической? — Клаггор пытается изобразить равнодушие, но выходит у него плохо. — Я вообще не обратил внимания.       — Ага, конечно. — Паудер откидывается на спинку кресла, скрещивая руки на груди. — Ты на неё смотрел, как голодный пес на мясную лавку.       Клаггор краснеет. Это впечатляющее зрелище — здоровенный мужик, способный голыми руками гнуть арматуру, заливается краской до самых ушей.       — Ничего я не смотрел, — бурчит он. — Просто подумал, что она… ну. Симпатичная.       — Симпатичная, — передразнивает Паудер. — У неё на голове сооружение из шпилек размером с небольшую люстру. Ты уверен, что тебе нравится она, а не её прическа?       Клаггор фыркает, пытаясь скрыть смущение за напускной суровостью, и, качая головой, подходит к Паудер ближе.       — Вот когда ты наконец вырастешь из своих мальчишеских замашек, тогда поговорим.       — Мне двадцать два, Клаггор.       — Ну да, а ведёшь себя как подросток.       — А ты ведёшь себя как влюбленный буйвол.       Он пихает её в плечо — легко, по-братски. Она пихает в ответ.       — И вообще, — добавляет Паудер, не удержавшись, — Ты в курсе, что Вандер с ней спит?       Клаггор замирает, глядя на неё с таким ужасом, будто она предложила взорвать цистерну с шиммером на детском празднике.       — Чего? — выдыхает он. — С чего ты взяла?       — Расслабься, я шучу. — Паудер смеётся. — Лицо бы своё видел.       — Ну тебя, — Клаггор разворачивается к выходу, но в дверях задерживается. — Закончишь — иди домой. Поздно уже.       — Да, папочка.       — Я серьёзно, Паудер.       — Я знаю.       Он уходит, и Паудер снова остаётся одна с гроссбухом и цифрами. На губах ещё держится улыбка.       Клаггор всегда такой, с детства. Ворчит, но заботится.       Она возвращается к документам, но мысли уплывают. Вай сейчас, наверное, тренирует своих бойцов в Ноксусе. Интересно, вспоминает ли она о них? О Паудер? Или новая жизнь поглотила её целиком — расписание, ученики, контракты.       Паудер писала ей дважды, но ответа пока не получила.       Она заставляет себя сосредоточиться на цифрах, но они снова расплываются. В кабинете тихо, только часы отсчитывают секунды.

***

      Шум доносится с улицы внезапно — резкий, рваный, словно кто-то со всей силы сдёрнул штору с карниза.       Паудер застывает. Секунду ей кажется, что это просто грузчики опрокинули контейнер. Но следом гремят выстрелы.       Она оказывается у окна раньше, чем успевает подумать.       Двор похож на поле боя.       Грузовые контейнеры у ворот превращены в решето, из разорванных коробок сыплется картон и стеклянная крошка.       Люди в чёрной экипировке заполняют пространство с оружием наперевес. Паудер не считает их — тех слишком много. Выстрелы бьют по кирпичной кладке, высекая искры.       Паудер замечает выбегающего из-за угла Клаггора.       Она узнаёт его по размашистому шагу, по широкой спине — он несётся навстречу чужакам, и даже отсюда, с третьего этажа, слышно, как он кричит. Что-то яростное, неразборчивое.       Очередной залп выстрелов.       Клаггор ныряет за уцелевший контейнер, пули выбивают крошку из бетона за его спиной. Секунда — брат выпрямляется во весь рост и бросается вперёд.       Паудер видит, как его кулаки врезаются в первого головореза, второго, третьего. Они отлетают, как тряпичные куклы. Клаггор могучий, сильный — он всегда был их защитой, их стеной.       А потом пуля входит ему в затылок.       Паудер не столько слышит, сколько чувствует этот звук — сухой, короткий хлопок, от которого по стеклу проходит едва заметная вибрация.       Клаггор оседает. Медленно, как-то даже буднично. Падает лицом вниз и замирает.       Паудер давится воздухом, и её горячее дыхание мгновенно застилает прозрачную поверхность стекла мутной дымкой.       — Нет, — шепчет она, судорожно стирая конденсат ладонью. — Нет, Клаггор, вставай…       Он не встаёт.       Тело распластано на земле, руки раскинуты — Паудер видит это так отчетливо, как будто она всего в двух шагах оттуда. Только сегодня во время перерыва они стояли там, внизу. Клаггор курил, щурясь от дыма, Паудер пинала жестяную банку. Они обсуждали свежие сплетни и смеялись. Самый обычный день.       А теперь Клаггор лежит лицом вниз на том самом месте, и вокруг его головы растекается тёмное пятно.       Слёзы текут по щекам — Паудер даже не заметила, когда начала плакать. Она смотрит на неподвижное тело брата и ждёт — иррационально, отчаянно ждёт, — что он пошевелится. Поднимется. Скажет: «Ну, ты чего расклеилась?»       Но он больше не двигается.       Дверь распахивается так резко, что ударяется о стену. Паудер вздрагивает, оборачивается.       Вандер.       Он никогда не выглядел таким — растерянным, испуганным, будто мир у него под ногами разверзся и он не знает, как удержать равновесие. Даже в самые тяжёлые времена отец оставался скалой. Сейчас скала треснула.       — Паудер! — кричит он. — Это люди Силко! Скорей в подвал, уйдёшь через люк в старую шахту!       — Там… — У неё перехватывает горло. — Клаггор… Клаггор лежит во дворе. Он…       Она никак не может заставить себя произнести слово «мёртв».       — Паудер, — Голос Вандера срывается, но он берёт её за плечи и встряхивает, заставляя смотреть на себя. — Послушай меня, сейчас ты должна спасаться. Бежать, понимаешь?       Она смотрит на него — на ссадину на скуле, на кровь, запёкшуюся в уголке губ. Он уже успел подраться. Уже сражался за свою жизнь.       — Почему ты не идёшь со мной? — голос Паудер звучит по-детски тонко. — Вандер, пойдём со мной…       — Они ищут меня, а не тебя. — Он снова встряхивает её. — Давай, иди!       Толчок в спину — и она срывается с места.

***

      Коридор кажется бесконечным.       Сердце колотится где-то в горле, перед глазами всё плывёт — от слёз, от страха, от бешеного, животного желания выжить.       Она почти у лестницы.       Почти.       Группа головорезов вырастает перед ней словно из-под земли. Шестеро.       Паудер резко тормозит, но поздно — чьи-то руки хватают её, заламывая запястья так, что хрустят суставы.       — Смотри-ка, — раздаётся над ухом, мерзкий, чавкающий голос. — Это же младшая девчонка Вандера! Вот босс будет доволен!       Паудер стискивает зубы, рычит сквозь сжатые челюсти и со всей дури бьет каблуком по голени держащего. Тот взвывает, хватка ослабевает на секунду. Этой секунды достаточно, чтобы вырваться.       Паудер бежит, не разбирая дороги — направо, в сторону лаборатории. Если успеть закрыться изнутри, если забаррикадироваться, если найти другой выход…       Она не успевает продумать план точнее. На повороте её догоняет амбал со шрамом, рассекающим бровь. Он отвешивает ей оплеуху — такую сильную, что в глазах вспыхивают белые искры. Паудер падает, обдирая колени о каменную крошку, и через мгновение снова оказывается с руками, вывернутыми за спину.       На разбитых губах — металлический привкус крови.       — Мелкая сука, — шипит амбал и волочет её обратно.

***

      По пути к кабинету Вандера она считает трупы чужаков. Трое, четверо, пятеро. Отец всегда был сильным. Паудер не могла вспомнить ни одной драки, в которой он проиграл. Он справится.       Эту надежду она держит в груди, словно свечу, которую нужно прикрывать ладонями от ветра.       В кабинете всё залито жёлтым светом ламп. Паудер никогда не видела Силко раньше, но узнаёт его мгновенно — по тому, как замирают его люди, как сама атмосфера в комнате становится плотной, вязкой.       Он стоит возле стола посреди кабинета, загораживая Паудер обзор. Высокий, худой — почти тощий, в безупречном костюме, на котором не видно ни пылинки. Тёмные волосы с проседью зачесаны назад. Глядя на него, создается впечатление, будто он находится на деловом обеде, а не в эпицентре бойни.       Паудер резко дёргается в сторону, заставая держащего её амбала врасплох, и видит отца. С её губ срывается испуганный вздох.       Вандер сидит, привязанный к своему любимому креслу. Его лицо — один сплошной синяк: багровые пятна, ссадины, рассеченная бровь, заплывшие глаза. У ног валяется шприц с остатками ядовито-зеленой жидкости. Новый шиммер. Не тот, что дарит силы. Тот, что отбирает.       — Вандер, — всхлипывает Паудер, всем своим существом устремляясь к нему на помощь, но амбал хватает её поперек живота, удерживая на месте.       Силко медленно поворачивается на её возглас.       Левая сторона его лица — мёртвый глаз, глубокие шрамы — остаётся в тени, в то время как правая, нетронутая, искажается усмешкой, от которой у Паудер холодеет внутри.       — Тихо, девочка, — его голос низкий, спокойный, но каждый слог отточен, словно лезвие. — Твой отец заслужил каждую секунду этого. И даже больше.       Силко отдает едва заметный кивок амбалу позади неё. Тот слегка ослабляет хватку, и теперь она больше не причиняет боли.       — Вандер! — кричит Паудер, брыкаясь в чужих руках. Её глаза яростно прожигают лицо Силко. — Отпусти его, ты, ублюдок!       Один из головорезов тут же подносит к её виску пистолет. Его палец лежит на спусковом крючке.       — Прикончить, босс? — спрашивает он сиплым прокуренным голосом. — На глазах у папаши.       Паудер затихает в ожидании.       Взгляд Силко скользит по ней — оценивающий, изучающий. Будто она не человек, а новый станок на заводе.       — Не стреляй.       Ствол немедленно опускается.       — Смотри-ка, Вандер… Твоя дочурка выросла.       Силко подходит ближе и медленно обводит Паудер взглядом, останавливаясь на лице.       — Хорошенькая.       Паудер чувствует, как внутри закипает горячая, обжигающая ярость. Пальцы дрожат. Кровь из разбитой губы течёт по подбородку.       Рука Силко взмывает вверх, вытирая с кожи красную каплю. Паудер даже не успевает отшатнуться.       Пару секунд он рассматривает алый след, оставшийся на подушечках пальцев. Его равнодушное лицо на миг искажается гримасой ледяной ярости. Он резко поворачивается к амбалу, застывшему позади Паудер.       — Твоих рук дело? — спрашивает Силко тихим, шипящим голосом. — Я сказал привести её. Не изуродовать. — Он вскидывает голову, обращаясь уже ко всем присутствующим. — Больше никто не смеет прикасаться к её лицу. Понятно?       Его люди мгновенно столбенеют, опуская взгляды. Амбал бледнеет и кивает, бормоча что-то несвязное.       Паудер кривится от отвращения, наблюдая за суровым выражением в глазах Силко. Зачем ему заботиться о её лице? Какая разница?       Но тот уже снова поворачивается к Вандеру. Начищенные до блеска ботинки скрипят по каменному полу.       — Посмотри на неё, Вандер, — говорит Силко, кивая в её сторону. — Посмотри, во что ты втянул свою маленькую Паудер. Что до твоих мальчиков… — он произносит это ровным, почти будничным тоном, каким зачитывают списки инвентаризации. — Клаггор попытался остановить нас у входа. Ты воспитал храброго сына, приятель. Он умер быстро. Пуля в затылок… Милосердная смерть.       Паудер беспомощно наблюдает, как Вандер мычит и дёргается в верёвках. Её грудную клетку сдавливает так, будто кто-то положил на неё сверху бетонную плиту.       — А Майло… — снова раздаётся беспощадный голос, и Паудер вся сжимается и зажмуривается, не желая слышать ни слова. — Мои люди доложили, что нашли его в подсобке. На него даже не пришлось тратить патроны. Они просто забили его кулаками, как мешок с мясом. Говорят, он хрипел и звал на помощь, перед тем как захлебнулся собственной кровью.       Тело Вандера содрогается в немом крике, слёзы застывают багровыми разводами на его щеках. Паудер никогда не видела отца плачущим. Никогда.       — Жаль, конечно, что Вай ускользнула, — Силко произносит это с искренним сожалением, словно говорит о досадной оплошности. — Но, думаю, сестра сможет компенсировать её отсутствие. Вдвойне.       Он наклоняется к Вандеру почти вплотную. Его голос становится низким, вязким. Каждое слово — будто капля яда, падающая в воду.       — Я заберу твою девочку с собой. Поселю в своём доме… Она будет есть с моих рук. Носить то, что я выберу. Научится улыбаться, когда мне этого захочется. И раздвигать ноги по моей команде.       Паудер захлёбывается вздохом. Слова Силко не просто пугают — они ощущаются физически, словно по её коже ползет что-то липкое и холодное. С этого момента её тело больше ей не принадлежит. Теперь оно — предмет, право собственности на который только что было передано из рук в руки прямо над трупами её братьев. Желчь горьким комком подкатывает к горлу.       Верёвки с треском натягиваются на могучих плечах отца. Паудер замечает, как вздуваются жилы на его шее и наливаются кровью белки глаз.       Силко выпрямляется. Смотрит на Вандера сверху вниз. И продолжает:       — Она забудет, что у неё когда-то была воля. Ты сломал данное мне слово, Вандер. А я сломаю самое дорогое, что у тебя было. Твоя дочь станет моим трофеем. Напоминанием всему Зауну, что ждёт предателей и их выводок.       Вандер делает последний рывок, пытаясь подняться, и бессильно оседает в кресле. Из его перекошенного рта доносится отчаянный, мучительный рёв — звук, который не должен срываться с губ человека. Так ревут раненые звери.       Паудер смотрит на Вандера и чувствует, как рыдания сковывают грудь.       Ей хочется кричать. Плюнуть в лицо этому человеку в безупречном костюме, а потом воткнуть в его безжалостное сердце нож и проворачивать, пока тот не осядет на пол.       Но у неё нет ножа.       Паудер ничего не может сделать, когда Силко выхватывает из-под полы пиджака пистолет и засовывает его Вандеру в рот. Сухой хруст зубов будет преследовать её в тишине каждой следующей ночи.       — Ты хотел мира? — доносится до неё вкрадчивый голос, обращенный к отцу. — Вот он мир, который ты подарил своим детям. Прощай, старый друг.       — Нет! — вопит Паудер.       Мир разваливается на куски, когда она слышит хлопок выстрела.       Тело Вандера дёргается и застывает. На стене позади него пёстрым пятном расцветают брызги крови и осколки костей.       Сердце пропускает удар — один, второй, третий — и проваливается куда-то в ледяную пустоту.       Изо рта вырывается задушенный хрип. Она не может кричать — горло сковывает таким болезненным спазмом, что кислород практически не проникает в лёгкие.       В ушах звенит.       Она смотрит на отца. На его лицо, которое больше не искажено болью. На его глаза, которые уже ничего не видят.       Этот монстр убил его.       Паудер переводит взгляд на Силко. Тот медленно, с хозяйской небрежностью вытирает рукоятку пистолета о клетчатую рубашку Вандера. Так вытирают руки салфеткой после сытного ужина.       ​Ненависть захлёстывает её: чёрная, солёная, бездонная. Она заполняет каждую клетку, течёт жгучим ядом по венам. Но ненависть — никудышное оружие.       ​Силко начинает отдавать распоряжения.       Его голос долетает до Паудер будто сквозь вату — глухой, монотонный, распадающийся на отдельные тяжёлые удары.       ​– …отведите её в серую комнату… выставить охрану у двери…       ​Паудер моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Картинка плывет, звук отстаёт от движений губ.       ​– …обыскать… переодеть… убедиться, что при себе ничего нет…       ​Смысл доходит с запозданием, вызывая тошноту. Обыскать. Забрать всё. ​      — …кормить через люк… не трогать… не разговаривать… ​      Гул в ушах нарастает до звона, но последнюю фразу он произносит с такой ледяной четкостью, что дурманящая пелена рассеивается: ​      — Если на ней будет хоть царапина — виновные ответят. ​      Развернувшись на каблуках, Силко идёт мимо тела Вандера к открытому сейфу.       Он даже не смотрит на Паудер.       Будто она — предмет интерьера. Миленькая бархатная подушечка, расшитая бисером. ​      Тяжёлая рука толкает Паудер между лопаток, заставляя сделать шаг, и амбал выводит её прочь из кабинета.

***

      Они движутся по длинным коридорам, пока не выходят в цех. Паудер бесцельно пялится на проплывающие мимо станки и огромные резервуары, едва переставляя ноги.       Внезапно амбал останавливается у дверей подсобки, и его губы кривятся в мерзкой ухмылке.       — Не забудь попрощаться со своим братцем, куколка, — цедит он, указывая пальцем в тёмный угол.       Она цепенеет.       Взгляд падает на тело, скорчившееся у стены, и сердце в очередной раз сжимается от ужаса.       Майло…       Паудер узнаёт его по любимым ботинкам, раскрашенных акрилом. Она сама наносила рисунок — втихаря, прячась в гараже, чтобы брат не нашёл подарок раньше времени. На рисунке — карикатурного вида белка, напоминающая самого Майло — точь-в-точь его вечно взлохмаченные брови и щербатая улыбка. Он пришёл в восторг, когда Паудер вручила ботинки ему на день рождения.       — Это я? — спросил он её. — Я похож на белку?       — Ты похож на белку, которая нашла орех и не знает, куда его спрятать.       — Это комплимент?       — Это диагноз.       Майло прыснул и внезапно схватил её, крепко стискивая в объятиях, а она долго шутливо морщилась и отбивалась, прежде чем обнять его в ответ.       Теперь он ничем больше не напоминает человека, который радостно прижимал к себе коробку с подарком. Тело пыльное и бесформенное, словно куль с грязным бельем. Вместо лица — кровавое месиво.       Смешные ботинки — всё, что от него осталось.       Внутри неё рвётся последняя струна. Паудер слышит какой-то истошный нечеловеческий вой, и не сразу понимает, что это кричит она сама.       Амбал за спиной чертыхается, дергая её за предплечья с такой силой, что трещат запястья.       Но крик из горла не унимается, звуча непрерывной удушающей нотой.       — Да заткнись ты!       Грубые руки вцепляются в Паудер мёртвой хваткой, обездвиживая, и она ощущает, как в шею вонзается тонкая игла.       Крик обрывается.       Перед глазами расползается зелёное марево, сердце заходится в бешеном ритме.       Последняя мысль Паудер перед тем, как провалиться в беспамятство, отдаётся в ней нелепым сожалением: она так и не успела сделать птичку.