Последний день

Понедельник. Он сел на кровати, машинально ощупал лицо — очки на месте. Ребра целы. Череп не проломлен. Тело помнило боль, которая должна была его убить, но вело себя так, будто ничего не случилось. — Антон, вставай, проспишь! — донеслось с кухни. Он встал. Оделся. Вышел к завтраку, где отец молча пил кофе, а мать кормила Олю кашей. Всё как вчера. В школе он сидел на уроке, не слушая учительницу. В голове крутилась одна мысль — петля. Он читал о таком. В книгах. Вспомнился Фил Коннорс из «Дня сурка» — тот проживал один и тот же день снова и снова, пока не становился лучше. Но у Антона не было времени играть на пианино и учить французский. У него был гараж, труба и трое ублюдков, которые убьют его, как только стемнеет. В одной книге герой застрелился, чтобы вырваться из петли. В другой — находил скрытую механику мира. Антон не знал, что искать. Единственное, что он понял точно: прошлый раз он умер, потому что был слаб. Слаб физически. Слаб морально. Он позволил себя убить. Если он хочет жить, если хочет спасти хотя бы себя, а потом, может быть, и Олю, и Полину, и всех остальных, кто окажется в этом аду — он должен стать другим. Иначе он будет умирать каждый понедельник до бесконечности. После третьего урока Антон вышел в коридор и сразу увидел их. Семен, Бяша и Ромка стояли в торце, прижав к стене какого-то пацана из параллельного класса. Мальчишка был мелким, щуплым, с дрожащей губой и растрепанными волосами. Он что-то лепетал, пытаясь вывернуться, но Ромка держал его за ворот, не позволяя сбежать. — Ты че, мамке пожалуешься? — хмыкнул Бяша, пихая жертву в плечо. Семен замахнулся, но не сильно, скорее для острастки. Обычная школьная травля. Такая же, как та, что привела Антона в гараж. Такая же, как та, что закончилась сломанными ребрами и выбитым глазом. Антон мог пройти мимо. Отвернуться. Как делал всегда. Как делал вчера. Как делал бы в прошлой жизни, до того как его убили. Но он вспомнил хруст собственной кости. Вспомнил, как труба входила в висок. Вспомнил, как они уходили, оставив его умирать в ржавом снегу. Слабые умирают. Сильные выживают. — Эй, — позвал Антон. Все трое обернулись. — Че тебе, очкарик? — Семен оскалился. — Иди отсюда, пока цел. «Пока цел». Антон чуть не рассмеялся. Семен не знал, что они убили его прошлой ночью. Не знал, что сегодняшний Антон — это тот, кто уже чувствовал их удары на своей шкуре. Антон подошел ближе. Посмотрел на мальчишку — в его глазах был страх. Чистый, животный, знакомый до боли. — Я тебя видел, — сказал Антон, обращаясь к жертве. — Ты на физре на Семена смотрел косо. Мальчишка заморгал, не понимая. — Не было такого, — пробормотал он. — Я ничего... — Был, — перебил Антон. — Я видел. Семен удивленно поднял бровь, глядя на Антона с новым интересом. — Слышь, очкарик, ты че, серьезно? Антон не ответил. Вместо этого он шагнул вперед и, прежде чем успел передумать, врезал мальчишке по лицу. Удар получился несильным — Антон никогда не умел драться, и костяшки саднило от отдачи, но этого хватило. Из носа пацана потекла кровь, он всхлипнул, прижимая руку к лицу. Тошнота подступила к горлу. Мерзко. Ему было мерзко до глубины души. Он ударил невиновного. Предал такого же, как он сам, аутсайдера, загнанного в угол. Только ради того, чтобы втереться в доверие к убийцам. Но это сработало. — Ого, — протянул Бяша, присвистнув. — А наш зайчик-то с зубами. Ромка хмыкнул, отпустил воротник, и перепуганный мальчишка тут же кинулся прочь, размазывая по лицу кровь и слезы. Семен хлопнул Антона по плечу — сильно, почти больно. — Молодец, очкарик. А я думал, ты ссыкло. — Я не ссыкло, — сказал Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Семен хотел что-то добавить, усмехнуться, может быть, снова подколоть, но Ромка перебил: — Заткнись, Семен. — Че? — Ты глухой? — Ромка посмотрел на него тяжело, как-то по-взрослому жестко. — Сказал, заткнись. Парень нормально ответил. Не придирайся. Семен на мгновение замер, будто хотел возразить, но встретился взглядом с Ромкой и передумал. Открыл рот, закрыл. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Че ты сразу... Но Ромка уже улыбнулся Антону — криво, но почти одобрительно. — Семен у нас любит языком чесать, — сказал он, покосившись на товарища. — Ты просто бей. Словами он все равно умнее не станет. Бяша заржал. Семен скривился, но смолчал. Антон стоял посреди коридора, чувствуя, как внутри пульсирует что-то тяжелое, черное. Он только что переступил черту. Сделал то, за что ему будет стыдно до конца дней. Но в глазах Ромки, Бяши и даже Семена мелькнуло нечто новое. Уважение. Страх. Вот как это работает. Чтобы выжить в этом лесу, нужно самому стать хищником. Прозвенел звонок. Троица потянулась в класс, и Антон пошел за ними, чувствуя, как где-то глубоко внутри, в самой темной части души, что-то начало меняться. Теперь осталось продержаться до вечера. И не дать себя убить во второй раз Антон шел по коридору рядом с Ромой, чувствуя, как тяжелая рука Семена все еще давит на плечо. Троица приняла его. Впустила в свой круг. Цена за это была мерзкой — кровь невиновного мальчишки на костяшках и внутренняя дрожь, которую он никак не мог унять. — Слушай, очкарик, а ты вообще с кем дружишь? — спросил Бяша, лениво пиная чей-то забытый рюкзак. — Видели тебя с Морозовой. Ты че, влюбился, что ли? Бяша гадко хихикнул. — Заткнись, — резко оборвал его Рома. Его голос прозвучал жестче, чем ожидал Антон. — Чего? — Я сказал, заткнись, — повторил Рома, и в его взгляде мелькнуло что-то злое. — Полина не твоего ума дело. Семен ухмыльнулся, но промолчал. Антон, стараясь казаться равнодушным, пожал плечами: — Мы просто учимся вместе. Она нормальная. — Она... — Рома замолчал, словно подбирая слова. — Она красивая, — добавил он тише, и эта внезапная искренность прозвучала почти неуместно. «Главарь банды гопников, который обожаем одноклассницами» , сейчас выглядел растерянным мальчишкой. Антон понимающе кивнул. В прошлой жизни он бы и не заметил этих метаний, но смерть и перерождение обострили в нем чутье. Рома влюблен в Полину. И это знание давало рычаг. На большой перемене они сидели на подоконнике, когда мимо прошла Полина. Ее взгляд упал на Антона, замер на мгновение — в нем читалось недоумение, смешанное с тревогой. Она видела его с этой компанией. Видела, кем он стал. — Антон, — окликнула она, останавливаясь. — Чего? — огрызнулся Антон, и сам удивился своей грубости. — Ничего, — тихо сказала она, и в ее глазах промелькнуло разочарование. — Думала, ты другой. Она ушла быстрее, чем он успел придумать ответ. Ее слова застряли занозой где-то в груди. «Другой». Он и сам думал, что он другой. Но другой умер вчера в гараже. — Игнорируй ее, — посоветовал Рома, провожая Полину тяжелым взглядом. — Бабы — они такие. Антон увидел шанс. Шанс укрепить доверие. — Ты ей нравишься, знаешь? — сказал он как бы небрежно. — Что? — Рома резко повернулся к нему. — Брешешь. — Видел, как она на тебя смотрит на физкультуре. Ты просто не подходишь к ней. Рома задумался, кусая губу. Его пальцы машинально крутили воображаемый нож-бабочку — жест, который выдавал его неуверенность . — И че мне делать? — спросил он наконец, и в этом вопросе было столько отчаянной надежды, что Антону на миг стало жаль его. — Пригласи гулять после школы, — пожал плечами Антон. — Скажи, что хочешь показать ей что-то интересное. Она любит... эм... тайны. Рома кивнул, словно приняв сложное боевое решение. До конца уроков он заметно нервничал, то и дело поглядывая на Полину, которая старательно не смотрела в их сторону. Антон помог составить план: встретиться после четвертого урока, проводить ее до дома, сказать комплимент. Рома слушал с такой серьезностью, будто Антон обучал его тактике уличного боя. — Спасибо, — бросил Рома перед последним звонком. — Ты норм мужик. Антон. — Он сказал это имя с расстановкой, словно примеряя его на вес. После уроков Антон стоял у входа и смотрел, как Рома неуклюже, краснея, подходит к Полине. Она сначала удивилась, потом что-то сказала. Рома кивнул, и они пошли вместе к выходу из школы. — Неплохо ты его подначил, — заметил Семен, сплевывая шелуху от семечек. — Только зря. Она его не стоит. — Пошел ты, — беззлобно огрызнулся Антон. Они расстались у поворота. Бяша свернул к своему дому, Семен лениво поплелся в сторону магазина, пожелав Антону «не вляпаться в дерьмо». Антон остался один. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снег в оранжево-багровые тона. Дорога домой вела через лес. Антон знал, что нужно быть осторожным — вчера здесь его убили. Но сегодня все было иначе. Рома ушел с Полиной, троица разбрелась, и Антон чувствовал странное, почти эйфорическое спокойствие. Он сделал это. Он выжил. Он справился.

Глупая, смертельная ошибка

Тропинка сузилась, деревья сомкнулись над головой, закрывая небо. Иней на ветвях поблескивал в сумерках, как осколки зеркал. Тишина давила на уши. Антон ускорил шаг. И тогда он услышал дыхание. Не сзади. Сбоку. Из чащи. — Кто здесь? — окликнул он, и голос сорвался на писк. Ни звука в ответ. Только хруст — собственных шагов. Антон почти выдохнул, когда что-то холодное и сильное обхватило его лодыжку. Резко дернуло в сторону. Он упал, ударился подбородком об лед и почувствовал, как зубы пронзают язык — соленый вкус крови заполнил рот. Его потащили в лес. Снег забивался под куртку, ветки хлестали по лицу, оставляя длинные саднящие царапины. — Помогите! — закричал он, но крик утонул в рыхлом снегу. Антона перевернули на спину. Над ним нависло существо — человек или зверь, покрытый свалявшейся серой шерстью, с вытянутой, искаженной мордой. Маска волка, наполовину оплавившаяся, приросла к лицу, обнажая под собой не кожу, а еще шерсть. В глаза ударил мертвенный свет — два хищных желтых огонька, не мигающих, не человеческих. Из пасти текла слюна, густая и вязкая, смешанная с чем-то темным. — Тише, тише, — прошептал Волк, наклоняясь ближе. В голосе сквозило что-то почти ласковое, извращенно-нежное. — Мне давно никто не нравился так, как ты. Когтистая лапа придавила плечо Антона к земле, не позволяя пошевелиться. Другая лапа, с длинными изогнутыми ногтями, скользнула по его щеке — ледяная, покрытая жесткой щетиной. Волк провел ногтем по коже, разрезая ее как бумагу. Теплая кровь потекла по виску, щекоча, смешиваясь со слезами, которых Антон не замечал. — Прошу, — выдохнул Антон. Волк наклонил голову набок, будто рассматривая забавную игрушку. — Всегда интересно, — задумчиво произнес он, — как вы распадаетесь на части. С каким звуком лопается живот. Как скрипят зубы, когда перекусываешь позвоночник. Вместо удара по лицу Волк взял Антона за руки. Треснула кость — сначала одна, потом вторая. Боль была такой, что потемнело в глазах. Связки рвались с мокрым, хлюпающим звуком, похожим на разрывание мокрой тряпки. Волк не спешил — он наслаждался, поворачивая руку Антона под неестественным углом, ломая сустав за суставом. — Кричи, — разрешил Волк. — Лес любит крики. Он ими питается. Антон закричал. И сразу же получил когтями по горлу. Рассеченная трахея захрипела, впуская пузырящийся воздух, смешанный с кровью. Собственное дыхание стало булькать, захлебываться. Он умирал с открытыми глазами, наблюдая, как Волк разрывает его куртку и рубашку, как обнажившуюся грудь трогают холодные пальцы. — У тебя хорошее сердце, — сказал Волк, прижимая ухо к груди Антона, слушая панический стук. — Оно будет вкусным. И он опустил пасть на грудную клетку. Зубы — нечеловеческие, острые, похожие на осколки стекла — впились в плоть между ребрами. Антон почувствовал, как они пронзают мышцы, как скрежещут по костям, пробивая грудную клетку с хрустом, похожим на треск сухой ветки. Боль была настолько всеобъемлющей, что потеряла координацию — она была везде, в каждой нервной клетке. Волк дернул головой, вырывая кусок, и Антон увидел собственное ребро, зажатое в его пасти, обломком торчащее наружу, с нанизанными на него лоскутами кожи. — Еще, — прошептал Волк, облизывая окровавленную морду. — Я только начал. Он вцепился в живот. Когти распороли брюшную полость одним плавным движением — Антон услышал, как лопаются внутренние оболочки, как содержимое вываливается наружу, теплое, скользкое, пахнущее ржавчиной и чем-то сладковатым. Волк запустил в разрез всю лапу, вырывая кишки, перематывая их вокруг запястья, наслаждаясь их упругостью и теплом. Антон смотрел. Он не мог отвести взгляд. Его внутренности дымились на морозе, пар поднимался вверх, истекая из разорванного тела. Он видел собственный желудок, лежащий на снегу, видел, как Волк откусывает от него кусок с чавканьем, удовлетворенно причмокивая. «Как жвачку», — мелькнула нелепая мысль. И сразу же утонула в новой волне агонии — Волк начал ломать ноги, перебираясь по телу Антона как по лестнице. Связки коленей лопнули с влажным хрустом, кости бедер треснули, пробивая кожу изнутри осколками. Антон завыл — но вышло не слово, а лишь клокочущий звук из перерезанного горла. Кровь забивала дыхательные пути, он задыхался в себе самом. — Ну вот, — констатировал Волк, вставая во весь рост. Его силуэт заслонил луну, огромный, неестественно длиннорукий, с телом, перекошенным в горбатый нарост. — А говорят, люди живут долго. Антон лежал в раскиданном снегу, смешанном с собственными органами, с обломками костей, торчащих под острым углом из того, что когда-то было его телом. Глаза еще смотрели, еще моргали, но сознание уже выключалось, цепляясь за последние образы: Волк, уходящий в лес; иней на ветках, покрасневший от крови; одна звезда, слишком яркая, слишком равнодушная. «Не в этот раз», — подумал Антон. И погас. В пустоте не было ни звука, ни света. Только ощущение полета вниз, в никуда. А потом — тяжесть в веках. Запах пережаренных блинов. Голос мамы из кухни: — Антон, вставай, проспишь в школу! Он открыл глаза. Иней на стекле. Очки на тумбочке. Понедельник. Снова.