Раскалённые.

Если бы Гранту Королёру неделю назад кто-нибудь сказал, что его жизнь превратится в череду побегов от сумасшедшего конферансье, он бы, наверное, вежливо улыбнулся и посоветовал этому человеку меньше смотреть телевизор. Но реальность, как это часто бывает, оказалась куда более изобретательной, чем любой сценарист. Всё началось на следующий же день после злополучного кофе. Грант вышел из офиса, намереваясь спокойно доехать до дома, принять душ и лечь спать в половине десятого — как всякий уважающий себя взрослый человек. Но на скамейке у входа уже сидел Кейн, с двумя стаканчиками кофе и с такой сияющей улыбкой, будто их вчерашний побег из кафе был не преступлением, а началом прекрасной дружбы. —Добрый вечер, сэр Грант! Я тут мимо проходил и подумал, а не составить ли вам компанию? У меня как раз выдалось свободное окошко между репетициями! —У вас каждый вечер свободное окошко? — мрачно поинтересовался мужчина. —Исключительно для вас! — радостно сообщил Кейн. На второй день конферансье ждал его не у офиса, а прямо у парковки. Он сидел на капоте машины Гранта и ел мороженое. —Вы что, следите за мной? — спросил Грант, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. —Следить такое грубое слово, — поморщился Кейн, слизывая мороженое. — Я бы сказал: проявляю настойчивый интерес к вашей персоне. —Слезьте с моей машины. —Как скажете! — Кейн спрыгнул с капота и, тут же начал подходить к программисту. — У нас такая крепка дружба! —У нас нет дружбы, — отрезал Грант. — У нас есть моё терпение, которое заканчивается. —О, это уже что-то! — просиял Кейн. — Терпение — первый шаг к привязанности! На третий день Королёр попытался выйти через служебный выход. Кейн ждал его и там с букетом воздушных шаров и дурацкой дудкой, в которую он немедленно дунул, стоило Гранту показаться из двери. —Сюрприз! — завопил он. Грант молча развернулся и ушёл обратно в здание. Просидел в кабинете ещё час, надеясь, что конферансье надоест. Когда он наконец рискнул выглянуть: Кейн всё ещё был там. Шары слегка сдулись, дудка куда-то делась. —Я могу стоять здесь всю ночь! — крикнул он. — У меня цирковая закалка! —Это заметно, — процедил Грант, садясь в машину и захлопывая дверь быстрее, чем Кейн успел подбежать. На четвёртый день конферансье притащил с собой одного из своим работников. Джекс, если память не изменяет? Зачем — Грант не понял. Каскадёр стоял в стороне, курил и смотрел на происходящее. —Это твой таинственный миллионер? — спросил он у Кейна, когда Грант вышел из офиса. —Технологический магнат, — поправил Кейн. —Выглядит, как мой дед. —Джекс! — возмутился мужчина. — Ты обещал вести себя прилично! —Я и веду. Просто комментирую. Грант, проходя мимо, даже не замедлил шага. —Добрый вечер, сэр Грант! — закричал Кейн ему вслед. — Не обращайте внимания на моего друга, у него трудный характер и отсутствие манер! —У тебя у самого отсутствие манер, — донеслось в ответ от Джекса. —Да, но я хотя бы обаятельный! Грант сел в машину и уехал. В зеркале заднего вида он видел, как циркач машет ему рукой. На пятый день — в пятницу, Кейн не пришёл. Грант вышел из офиса, ожидая привычного подвоха, но скамейка была пуста, парковка тоже. Никто не выпрыгивал из-за угла, никто не дудел в дудку, никто не сидел в его машине. Грант постоял немного, оглядываясь, и поймал себя на том, что испытывает... лёгкое удивление. Он пожал плечами, сел в машину и поехал домой. Вечер прошёл спокойно. Наконец-то. В субботу и воскресенье Кейн тоже не появлялся — видимо, цирк давал представления, и у конферансье просто не было времени на свои дурацкие выходки. Грант провёл выходные с дочерью, и это было замечательно. Но в понедельник всё началось заново. Программист вышел из офиса и ещё с крыльца заметил знакомую фигуру на скамейке. Кейн сидел, откинувшись на спинку. Никаких шаров, никаких дуделок. Когда он услышал шаги, то повернул голову и устало улыбнулся. —Добрый вечер, сэр Грант. —Вы выглядите так, будто не спали три дня, — заметил он. —Всего два, — отмахнулся Кейн. — У нас было четыре представления подряд. Четыре! Дети, взрослые, экскурсии, какие-то школьные группы... Я такое количество кроликов из шляпы достал, что у меня теперь аллергия на пушистое. — Он потёр глаза. — ещё и Помни сказала, что крокодил в депрессии, и мне пришлось его развлекать. Крокодила. Вы когда-нибудь пробовали развеселить крокодила? Это, знаете ли, неблагодарное занятие. Он даже не улыбнулся ни разу. —Зачем вы вообще этим занимаетесь? — спросил Грант, скрещивая руки на груди. — Если это настолько выматывает. —Потому что я это люблю, — просто ответил Кейн. — И потому что у меня есть кого развлекать в свободное время. — Он подмигнул. — Кстати, об этом. Я тут придумал... —Нет, — оборвал его Грант. —Но вы даже не дослушали! —Мне не нужно дослушивать. Что бы вы ни придумали, это будет включать в себя: а) нарушение закона, б) нарушение моих личных границ, в) всё вышеперечисленное одновременно. Угадал? —Ну, технически... — начал он. —До свидания, Кейн. —Подождите! — Конферансье вскочил со скамейки и преградил ему дорогу. — Я правда придумал кое-что. На этот раз — абсолютно легально. Честное слово. Я даже проверил в интернете: никаких краж, никаких побегов, никаких погонь. Просто... небольшое приключение. —Я вас терпеть не могу, — сказал Грант. —Вы это уже говорили раз пять. Придумайте что-нибудь новенькое. —Вы... вы... — Грант судорожно подбирал слова. — Вы хронический нарушитель спокойствия! — Ого! — Кейн восхищённо приподнял брови. — Вот это уровень! Вы делаете успехи, сэр Грант.  —Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое! Я хочу тихо прийти домой, выпить чаю, почитать книгу и лечь спать в половине десятого, как нормальный человек! —В половине десятого? — Кейн округлил глаза. — Да вы бунтарь! Полдесятого — это же практически глубокая ночь! —Вы... вы... — У Гранта кончились слова. Он развернулся и зашагал к парковке. Конферансье, разумеется, пошёл за ним. —Я просто хочу предложить вам прыжок с горы без страховки! Королёр остановился у машины и повернулся к нему. —Послушайте, Кейн, — сказал он устало. — Я понимаю, что вам, по какой-то неведомой мне причине, интересно проводить со мной время. Я не понимаю, почему. Я скучный, занудный, люблю тишину, порядок и когда всё идёт по плану. Я — полная ваша противоположность. Вам должно быть со мной невыносимо скучно. —А мне и невыносимо, — кивнул Кейн. — Но в этом-то и прелесть. Грант молчал, потом вздохнул и полез в карман пальто. Достал телефон, открыл календарь. —Во вторник вечером у меня нет встреч, — сказал он. — Если вы действительно хотите куда-то пойти — есть одно место, куда я давно собирался. Городская галерея, там сейчас выставка французских постимпрессионистов. Кейн моргнул. —Вы... приглашаете меня в музей? —Я предлагаю альтернативу вашим дурацким авантюрам, — поправил Грант, убирая телефон. — Вы хотите проводить со мной время — хорошо. Но на моих условиях. —Галерея, — повторил он. —Именно. —И это вы называете весёлым вечером? —Я называю это цивилизованным вечером, — сказал Грант. — Вы всю неделю втягивали меня в хаос. Теперь моя очередь втянуть вас в порядок, это справедливо. Конферансье скрестил руки на груди. С одной стороны — музей, скука смертная. С другой стороны — Грант сам предложил провести время вместе. —Искусство, — произнёс он наконец. — Ладно, я согласен. Только при одном условии. —Почему вы ставите мне условия? —Если мне станет совсем невмоготу, вы разрешите мне съязвить. Я не могу долго без сарказма — начинаю чесаться. Грант посмотрел на него и закатил глаза. —Договорились, — сказал он. Кейн просиял. —Вот и чудесно! — Он хлопнул в ладоши. — Тогда до вторника. Я приду с цветами. Или без? С цветами в музей — это, наверное, моветон? —Это в любом месте моветон, если цветы от вас, — пробормотал мужчина, садясь в машину. —Я сделаю вид, что не услышал! — крикнул Кейн ему вслед. *** Вторник начался для Кейна в шесть утра. Сначала репетиция — Джекс опять спорил с Рагатой из-за очередности номеров, и Кейну пришлось изображать из себя дипломата, что в цирке означало: кричать громче всех. Потом приехала группа школьников, и конферансье два часа развлекал тридцать детей, которые задавали вопросы вроде: «А кролик настоящий?» и «А почему у вас глаза разного цвета, это болезнь?». Потом был обед, во время которого он успел только перехватить бутерброд и проверить реквизит. Потом ещё одна репетиция, потом административные дела: счета, налоги, бумаги, которые Кейн ненавидел всей душой. К семи вечера он был вымотан до такой степени, что даже говорить уже было тяжело. Однако ровно в семь сорок семь он уже сидел на скамейке у офиса C&A, потому что знал: Грант выходит ровно в семь пятьдесят. Пунктуальность — одно из немногих качеств этого человека, которые Кейн успел изучить. Когда Грант вышел из дверей, конферансье поднялся, сделал глубокий вдох и открыл рот, чтобы произнести заготовленную фразу о том, какой прекрасный сегодня вечер и не хочет ли Грант... —Садитесь в машину, — сказал Королёр, не останавливаясь. Кейн замер с открытым ртом. —Что? —Садитесь в машину. — Грант на ходу достал ключи и нажал кнопку разблокировки. — Мы едем в галерею. Вы же сами напрашивались на культурный вечер. —Я... да, но... — Кейн захлопнул рот и поспешил за ним. — Так быстро? Никаких уговоров? Никаких «нет, Кейн, оставьте меня в покое»? —Зачем? — Грант сел за руль и захлопнул дверь. — Договор есть договор. Мужчина моргнул, потом ещё раз. Так быстро? Он ожидал сопротивления. Ожидал, что Грант будет хмуриться и ворчать. Однако Кейн не был бы Кейном, если бы не принимал подозрительные предложения с энтузиазмом. Он поспешил за Грантом и через минуту уже сидел на переднем сиденье, с любопытством оглядывая салон. —У вас тут... чисто, — заметил он. —Я мою машину раз в неделю, — ответил Грант, заводя двигатель. —Раз в неделю? — Кейн провёл пальцем по панели. — Ни пылинки. Вы что, пылесосите тут каждый день? —Через день. —Впечатляет. — Кейн откинулся на спинку кресла и с интересом посмотрел на Гранта. —Вам следует набраться манер. —Манер? — Кейн изобразил оскорблённую невинность. — У меня есть манеры! Я очень вежливый. Вот, смотрите: «Пожалуйста, сэр Грант, не могли бы вы уделить мне минутку вашего драгоценного времени, чтобы я мог украсть у вас бумажник?» — вот это манеры! Программист закатил глаза. Он уже устал это делать, но ситуация того требовала. —Именно поэтому мы и едем в галерею, — сказал он. — Чтобы вы увидели, как ведут себя цивилизованные люди. —Цивилизованные люди скучные. Грант не ответил, но он и не возразил. *** Городская галерея располагалась в старом особняке на тихой улице, засаженной липами. Здание было красивым — с колоннами, лепниной и большими окнами, из которых лился мягкий жёлтый свет. У входа толпились немногочисленные посетители: пара студентов с блокнотами, пожилая дама в шляпке, компания друзей. Грант припарковался и заглушил двигатель. —Приехали, — сказал он. —Я вижу, — отозвался Кейн. Он смотрел на здание галереи с таким выражением лица, будто это был полицейский участок, а он рецидивист, которого ведут на опознание. —Что-то не так? —Всё так, — Кейн нервно поправил пальто. — Просто... я не очень понимаю искусство, оно меня... угнетает. —Каким образом? —Ну, — Конферансье помялся, — мне кажется, что все эти картины смотрят на меня и осуждают. —Картины не могут осуждать. —Вы просто не видели, как они на меня смотрят. Грант вздохнул и вышел из машины, Кейн, помедлив, последовал за ним. Они подошли ко входу, в дверях Кейн вдруг остановился. —Знаете, — сказал он, понижая голос, — я тут подумал… может, ну её, эту галерею? Тут через дорогу есть закусочная. Там подают отличные бургеры и пиво. —Вы пытаетесь сбежать? — Грант приподнял бровь. —Я не пытаюсь сбежать! Я просто предлагаю альтернативный план. —Кейн. — Грант скрестил руки на груди. — Вы всю неделю меня преследовали, к теперь вы боитесь зайти в музей? —Я не боюсь! — возмутился Кейн. Программист ничего не сказал. Он просто взял Кейна за шкирку — в прямом смысле, ухватившись за воротник его пальто, и потащил к входу. —Эй! — запротестовал Кейн, перебирая ногами. — Это насилие! Я буду жаловаться! —Кому? — спросил Грант, не оборачиваясь. —Пока не знаю! —Вот когда узнаете — тогда и жалуйтесь. А пока добро пожаловать в галерею. Они миновали вход, показали билеты смотрительнице, (циркач при этом одарил её такой улыбкой, будто его вели на эшафот) и вошли в главный зал. Внутри было тихо. Приглушённый свет, мягкий, льющийся откуда-то сверху, полы из тёмного дерева, высокие потолки, лёгкий запах лака для живописи. Посетители переходили от картины к картине, перешёптываясь. Всё дышало покоем. —Ну вот, — сказал Грант, отпуская его воротник. — Мы на месте. Это галерея, здесь нет ничего опасного. —Вы так думаете, — мрачно отозвался Кейн. Он одёрнул пальто и огляделся. — Ладно. Куда идём? —Для начала — к Сёра. —К кому? —Жорж Сёра. Французский художник. Девятнадцатый век. — Грант направился в боковой зал, и Кейн поплёлся за ним. — У него был особый метод — пуантилизм. Это когда картина состоит из множества маленьких точек, которые на расстоянии сливаются в единое изображение. —Звучит утомительно, — заметил Кейн. —Так и есть. Они остановились перед картиной. Она была не очень большой, но яркой — на ней была изображена цирковая арена: наездница на лошади, клоун, акробаты, зрители на заднем плане. —«Цирк», — прочитал Кейн табличку. — Жорж Сёра. 1891 год. — Он помолчал. — Ну, хотя бы тема близкая. Вы поэтому меня сюда привели? Чтобы я почувствовал себя как дома? —Я привёл вас сюда, потому что это хорошая картина, — сказал Грант. —Да-да, конечно, — Конферансье прищурился, разглядывая холст. — Значит, говорите, точками рисовал? А зачем? У него что, кисточки нормальной не было? —Это был осознанный выбор, — начал объяснять мужчина. — Сёра разработал целую теорию цвета. Он считал, что если наносить чистые цвета отдельными точками, то при взгляде с расстояния они оптически смешиваются в глазу зрителя, создавая более яркое, живое впечатление. Это называется дивизионизм. Или пуантилизм, от французского point — точка. —То есть он хотел, чтобы люди щурились? — уточнил он. — Это был такой художественный приём — заставить зрителя щуриться? —Он хотел, чтобы цвета смешивались в глазу, а не на палитре, — терпеливо повторил Грант. — Это был почти научный подход. Он изучал оптику, читал труды Шеврёля... —Шеврёль, — повторил Кейн с глубокомысленным видом. — Конечно. Шеврёль. Знаменитый... этот... как его... —Вы не знаете, кто такой Шеврёль, — констатировал мужчина. —Понятия не имею! — радостно признался Кейн. — Но звучит как название сыра. «Вы пробовали шеврёль? Он отлично сочетается с красным вином и пуантилизмом». Грант на мгновение прикрыл глаза, кажется, он считал про себя до десяти. —Кейн, — сказал он, открывая глаза, — я пытаюсь вас просветить. —А я просвещаюсь! — Кейн театрально прижал руку к сердцу. — Я уже знаю, что точки — это пуантилистизм. Или пуантилизьм. Что-то в этом роде. —Пуантилизм. —Именно! И что художника звали Жорж, он рисовал цирк. Это уже в три раза больше, чем я знал до этого вечера. Считайте, ваш план работает. Грант снова посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. —Вы издеваетесь, — сказал он. —Немного, — согласился Кейн.  Они постояли ещё немного, а потом Грант тронул его за локоть. —Пойдёмте, там ещё много. —Надеюсь, следующий Шеврёль будет полегче, — пробормотал Кейн, но пошёл за ним. *** Следующей была картина, от одного названия которой циркач поморщился и одновременно оживился. —«Портрет доктора Гаше», — прочитал он вслух. — Ван Гог. О! Это тот самый! Который ухо себе отрезал! —Он самый. Кейн подошёл к картине почти вплотную и принялся её разглядывать. —А где тут ухо? — спросил он. — На портрете. Оно же должно быть... ну, вы понимаете… забинтовано. —Это портрет доктора Гаше, а не автопортрет Ван Гога, — терпеливо пояснил Грант. —А, — Кейн выпрямился. — То есть это другой человек. Который лечил Ван Гога. —Да. —А зачем он это сделал? Ну, Ван Гог. Зачем вообще человеку отрезать собственное ухо? Это какой-то художественный перформанс был? —Это был результат психического расстройства, — сказал он. — Ван Гог страдал от депрессии и, возможно, биполярного расстройства. В приступе отчаяния он отрезал себе мочку уха и подарил её женщине из борделя. Кейн уставился на него. —Подарил мочку уха? Женщине из борделя? —Да. —И что она? —Упала в обморок. —Неудивительно! — Конферансье всплеснул руками. — Сэр Грант, вы историю рассказываете или сценарий для фильма ужасов? Это же кошмар какой-то! «Дорогая, я принёс тебе подарок — часть своего тела». Романтика! —Это трагедия, — поправил Грант. — А не комедия. —Я знаю, что это трагедия! — Кейн повернулся к картине и скрестил руки на груди. — Я просто... пытаюсь переварить. Знаете, на фоне этого я уже не чувствую себя таким уж легкомысленной личностью. —Вы и не были легкомысленной личностью в клиническом смысле, — заметил программист. — Вы легкомысленная личность в бытовом смысле. —О! Спасибо за уточнение! Буду знать, что моя легкомысленность — бытовая, а не клиническая. Это успокаивает. Грант проигнорировал его и продолжил. —Посмотрите внимательнее на лицо доктора. Вот на это я и хотел обратить ваше внимание. Кейн перевёл взгляд на портрет. Мужчина в синем пальто и фуражке сидел за столом, подпирая голову рукой. Его лицо было бледным, глаза смотрели куда-то в сторону, такие… усталые, покорные, полные глубокой, неизбывной тоски. Рядом на столе стоял стакан с какими-то цветами и лежала книга. —Это доктор, который лечил Ван Гога в последние месяцы его жизни, — пояснил Грант. — Они были друзьями. Ван Гог написал его портрет незадолго до своей смерти. Он говорил, что хотел изобразить «скорбное выражение нашего времени». Циркач перестал улыбаться, он долго смотрел на портрет. —Выглядит хреново, — сказал он задумчиво. —Возможно, так и было. Посмотрите на его глаза, в них совершенно нет надежды. Только принятие. —Принятие, — повторил Кейн. Он не отрывал взгляда от портрета, и что-то в его лице менялось. — Знаете, а я понимаю этого человека. —Что вы имеете в виду? —Он смотрит так, будто уже всё знает наперёд. Словно ему сказали: «Вот это — твоя жизнь, другой не будет, принимай». И он принял. — Кейн пожал плечами. — У меня иногда такое же лицо, после плохих представлений. Когда зал полупустой и кто-то в третьем ряду зевает. Королёр замолчал, а после сказал: —Это картина о том, что иногда принять свою боль — уже подвиг. Доктор Гаше не пытается улыбаться, он не позирует. Такой, какой есть, и Ван Гог уважал его за это. —Вы удивительно хорошо объясняете, — заметил Кейн. — Вам бы лекции читать. —Я читаю лекции, — сказал Грант. — Иногда на конференциях. —О, точно. Вы же у нас важная шишка. Сэр Грант властелин технологий. —Я не... —Тсс, — Кейн прижал палец к губам. — Вы в музее, тут надо тихо. *** Третьей картиной, к которой Грант подвёл Кейна, была та, что висела в отдельном небольшом зале, в полутёмном углу, освещённая только одним направленным светильником. Она была тёмной, почти чёрной в тенях, и только лица выступали из мрака, выхваченные тёплым золотистым светом. —«Поцелуй Иуды», — прочитал Кейн. — Звучит... зловеще. — Он шагнул ближе и присмотрелся. — Ого, тут прямо драма. Это что, один другого целует, а тот не хочет? Или хочет? Я запутался. —Вы не запутались, вы просто не смотрите, — сказал мужчина. —Я смотрю! Я очень даже смотрю. Вот, вижу: двое в центре. Один такой — «поцелуй меня», а второй такой — «отстань, я занят». Правильно? Грант снова прикрыл глаза. Кажется, он досчитал до десяти и пошёл на второй круг. —Это евангельский сюжет, — сказал он, открывая глаза. — Иисус и Иуда в Гефсиманском саду. Момент предательства. Иуда обнимает и целует Иисуса, чтобы указать на него стражникам. Это знак. Понимаете? Поцелуй как знак предательства. —Поцелуй как знак предательства, — повторил конферансье. Он перевёл взгляд на картину и вдруг замолчал. Что-то в его лице изменилось. — А знаете... это, наверное, хуже всего. Когда тебя предаёт кто-то, кого ты считал своим. —Именно. Кейн шагнул ближе, разглядывая картину уже не с дурашливым любопытством. —Вот этот, — он указал на Иуду, — он выглядит... не как злодей. —А как он выглядит? —Ну… он смотрит не на того, кого целует, а куда-то в сторону. Как будто ищет выход, будто надеется, что кто-то скажет: «Стоп, это ошибка, давайте переиграем». Но никто не скажет. —Вы правы, — медленно произнёс Грант, глядя на картину так, будто видел её впервые. — Он не злодей, он слабый человек, который сделал ужасный выбор и теперь вынужден с этим жить. Может быть, это даже хуже, чем быть злодеем. —Намного хуже, — согласился Кейн.  Они постояли молча. Где-то в другом зале тихо переговаривались посетители, шуршали шаги, скрипнула половица. А здесь, перед тёмной картиной, было тихо и как-то очень серьёзно. —Знаете, сэр Грант, — сказал Кейн задумчиво, — а вы умеете подбирать картины. Цирк, депрессия, предательство. Очень жизнеутверждающая подборка. Я прямо чувствую, как во мне просыпается любовь к искусству. —Язва, — беззлобно отозвался Грант. —Это да. Но к этой картине у меня претензий нет. Программист посмотрел на него кажется, с лёгким удивлением. —Пойдёмте, — сказал он. — Осталась последняя. *** Последний зал был небольшим и тихим. Здесь было меньше картин, но каждая висела так, чтобы зритель мог сесть напротив и смотреть столько, сколько захочет. Посередине стояла простая деревянная скамья. Королёр подошёл к дальней стене, там висела картина. —«Влюблённые», — прочитал Кейн надпись на табличке. — Рене Магритт. 1928 год. На картине были двое — мужчина и женщина. Их лица были скрыты белой тканью, плотно обёрнутой вокруг головы. Ткань скрадывала черты, делала лица анонимными, и всё же было видно, что они близко, очень близко. Их губы почти соприкасались через тонкую преграду. Кейн замер. Он стоял и смотрел, и его лицо медленно менялось: уходила ухмылка, растворялась ирония, отступала усталость. —Это... — начал он и осёкся. —Что? — тихо спросил Грант. Кейн не ответил сразу, он шагнул ближе, потом ещё. —У них лица закрыты, — сказал он наконец. — Почему? —Может быть, потому что любовь не всегда смотрит на лица, — ответил Грант, опускаясь на скамью. — Иногда она слепа, иногда безрассудна. Кейн не сел. Он стоял перед картиной, и его глаза впитывали каждую деталь. —А может, — сказал он медленно, — они боятся увидеть друг друга по-настоящему. Может, ткань — это защита. Чтобы не обжечься, чтобы не узнать слишком много. —Или чтобы сохранить тайну, — добавил мужчина. Кейн наконец опустился на скамью рядом с ним. Некоторое время они сидели молча, плечом к плечу, глядя на картину. В зале было тихо — никого, кроме них. Где-то далеко, в другом крыле галереи, слышались чьи-то шаги, но здесь, перед «Влюблёнными», время словно остановилось. —Странная картина, — сказал Кейн тихо. — Она вызывает у меня чувство покоя. —У меня тоже, — ответил Грант. Они одновременно повернули головы и посмотрели друг на друга. Так же, как те двое на картине. Без ткани и преград. Первым отвёл взгляд Грант. Поправил очки, кашлянул в кулак, сделал вид, что проверяет время на телефоне. —Галерея закрывается через пятнадцать минут, — сообщил он, поднимаясь со скамьи. — Пойдёмте. —Жаль, — сказал Кейн. — Я только начал понимать искусство. Ну, или оно начало понимать меня. —Это вряд ли, — Грант направился к выходу, и Кейн пошёл за ним. —Вы не верите в мою способность к культурному росту? —Я верю в вашу способность к сарказму. Культурный рост — это что-то новое. Они вышли из галереи в прохладный вечер. На улице уже стемнело, зажглись фонари, и мокрый после дневного дождя асфальт отражал их свет. Грант остановился у машины и, поколебавшись мгновение, сказал: —Я подвезу вас до шатра. Конферансье удивлённо приподнял бровь. —Ого. Сначала вы тащите меня в музей за шкирку, теперь предлагаете подвезти. Сэр Грант, я начинаю думать, что вы ко мне привыкаете. —Я просто не хочу, чтобы вы шли пешком через весь город в темноте. Это небезопасно. —Для города, — уточнил Кейн. —Что? —Это небезопасно для города. Если я пойду пешком через весь город в темноте. Мало ли что я могу устроить. Мужчина покачал головой и сел за руль. Кейн устроился на переднем сиденье и пристегнулся. Машина мягко тронулась и поплыла по вечерним улицам. Некоторое время они ехали молча. Кейн смотрел в окно на проплывающие витрины, на редких прохожих, на огни светофоров, расплывающиеся в лужах. Потом вдруг сказал: —Знаете, я тут подумал. Вы работаете с технологиями. C&A — это же программное обеспечение, верно? Искусственный интеллект, алгоритмы, всё такое? Грант покосился на него. —Верно. А что? —Да так, — Кейн небрежно пожал плечами. — Просто хотел сказать, что я тоже немного разбираюсь в программировании. Грант едва не нажал на тормоз. —Вы? —А что такого? — Мужчина выпрямился в кресле, словно его достоинство оскорбили. — Между прочим, я когда-то пытался написать свою программу для цирка. Чтобы оптимизировать расписание выступлений. —И как? Получилось? —Почти, — сказал Кейн. — Там нужно было ввести массивы данных и применить какой-то... алгоритм. Я выбрал метод пузырька. —Метод пузырька? —Да. Самый эффективный для сортировки, все так говорят. Королёр медленно выдохнул. —Кейн, — сказал он, — метод пузырька — это самый медленный из существующих алгоритмов сортировки. Его преподают студентам-первокурсникам, чтобы показать, как не надо делать. —Да? — Кейн моргнул. — А мне казалось, звучит солидно. Пузырёк. —Вы понятия не имеете, о чём говорите, — констатировал Грант. —Вообще не имею, — радостно согласился Кейн. —Тогда зачем вы начали этот разговор? —Ну, — Кейн помялся, — вы были таким... грустным в галерее. Особенно когда мы сидели перед этими «Влюблёнными» и подумал: дай-ка разряжу обстановку. Расскажу про свои воображаемые успехи в программировании. Вы посмеётесь надо мной, и вам станет легче. Грант замолчал. Он смотрел на дорогу, но уголки его губ дрогнули в улыбке. —Вы нарочно выставили себя идиотом, чтобы меня развеселить? — уточнил он. —Ага, — кивнул Кейн. — И, судя по вашему лицу, это работает. Вы почти улыбаетесь. —Я не улыбаюсь. —Конечно, нет. Это светофор так отсвечивает. Грант покачал головой, но улыбка всё-таки появилась. —Вы невыносимы, — сказал он. —Спасибо. Остаток пути они проехали в тишине. Машина остановилась на пустыре перед шатром. Цирк спал — окна фургонов были тёмными, только у входа горел дежурный фонарь. Огромный красно-белый купол вырисовывался на фоне ночного неба. Красиво. —Ну вот, — сказал Кейн, не торопясь выходить. — Моя остановка. —Я заметил. Кейн помедлил, взялся за ручку двери, но не открыл. —Знаете... — начал он. — Мне было хорошо. Грант посмотрел на него. В полумраке салона лицо Кейна казалось моложе и серьёзнее, чем обычно. Конферансье снял маску. —Мне тоже, — сказал Грант и тут же добавил: — В галерее. Не с вами. Просто галерея хорошая. —Конечно-конечно, — Кейн усмехнулся и наконец открыл дверь. Он вышел из машины. Прохладный воздух коснулся его лица, и он на мгновение задержался, глядя на шатёр. Потом вдруг обернулся — мужчина как раз приоткрыл окно, видимо, чтобы попрощаться. Кейн шагнул обратно и легко опёрся локтями на раму приоткрытого окна. Теперь их лица были совсем близко. —Последний вопрос, — сказал он. —Какой? — насторожился Грант. —Телефончик не дадите? —Что? —Номер своего телефона, — терпеливо пояснил Кейн. — Чтобы я мог вас предупредить о следующей авантюре. Ну, или чтобы вы предупредили меня, если вдруг соберётесь в ещё одну галерею. Вдруг вам захочется меня просветить? А меня нет, обидно же. Грант уставился на него.  —Вы серьёзно? —Абсолютно. — Кейн облокотился поудобнее. — Я же не могу каждый день караулить вас у офиса. Это утомительно и у меня репетиции. И вообще, двадцать первый век на дворе, сэр Грант. Грант молчал, какой же всё таки дурацкий конферансье… —Нет, — сказал он. —Нет? Кейн не обиделся, лишь удовлетворённо вздохнул. —Я так и знал. Такие, как вы, просто так не сдаются. Вас нужно заслужить. Заслужить ваш номер, потом ваше доверие, потом, может быть, однажды — вашу улыбку. — Он покачал головой. — Тяжёлый случай, но я справлюсь. Я вообще-то довольно терпеливый. —Вы? Терпеливый? — недоверчиво переспросил Грант. —В некоторых вопросах, — уточнил Кейн. — В очень редких. Но сейчас именно такой случай. Он оттолкнулся от рамы, выпрямился, сунул руки в карманы пальто. —Спокойной ночи, сэр Грант. Спасибо за прекрасный культурный вечер. Я, знаете ли, почти ничего не разбил и никого не обидел. Считаю, что я был на высоте. —Вы были... сносны, — сказал Грант. —«Сносны»! — Кейн просиял. — Это на два уровня выше, чем «невыносимы». Я делаю успехи! Грант завёл двигатель. —Я уезжаю. —Уезжайте. Я всё равно ещё приду, вы знаете, где меня искать, если что. — Конферансье помолчал, отступая от машины. — Или не знаете. Потому что у вас нет моего номера, а у меня вашего нет. Вот какая ирония. —Это не ирония, это предусмотрительность. —Это трусость, но я прощаю вас. Вы пока не готовы к такому уровню ответственности, как мой телефонный номер в вашей записной книжке. Грант покачал головой, поднял стекло и начал разворачиваться. В зеркале заднего вида он видел, как Кейн стоит на пустыре и смотрит вслед удаляющейся машине. А потом поднимает руку в прощальном жесте. Грант не помахал в ответ. Но, проезжая мимо фургонов, он поймал себя на мысли, что вечер действительно был... хорошим. —Сносным, — поправил он сам себя вслух. — Просто сносным.