Раскалённые.

Субботнее утро выдалось солнечным, если вообще это можно назвать таковым. Кейн проснулся рано, ещё до будильника, что случалось с ним крайне редко. Обычно он вставал за пятнадцать минут до репетиции, проклиная всё на свете, но сегодня всё было иначе — сегодня был день, когда Грант должен был приехать. Он проверил телефон: сообщений не было. Грант писал редко, предпочитая звонки, но Кейн всё равно проверял, мало ли. —Он приедет к обеду, — сказал он своему отражению в зеркале. — Успеешь подготовиться. Подготовка заняла всё утро. Кейн перерыл фургон в поисках второго комплекта постельного белья, нашёл, хотя и с разными наволочками. Проверил, работает ли плита, купил в лавке за углом свежий хлеб, молоко и какую-то дорогую заварку, потому что мужчина заслуживал хорошего чая, а не того, что Кейн пил обычно. Сложил коробки с реквизитом в углу, чтобы освободить проход, протёр пыль… ну, почти. Сдвинул самые грязные чашки в раковину, сделав вид, что их там нет. —Уютно, — сказал он, оглядывая результат. — Ну, почти. Времени на большее не было — приближалось дневное представление. Кейн натянул фрак, водрузил на голову цилиндр и отправился к шатру, мысленно прокручивая программу. Сегодня он должен быть особенно хорош. *** Стоит отметить, что Кингерли приехал намного раньше. Дорога заняла меньше времени, чем он рассчитывал: трасса была пустой, а его водитель знал короткий путь через просёлочные дороги, в город они въехали около десяти утра. Грант планировал предупредить Кейна, но, взглянув на часы, понял, что тот, скорее всего, уже на сцене, не хотелось отвлекать. Он решил просто зайти в шатёр, тихо сесть в первом ряду и досмотреть представление. У входа толпились зрители. Грант купил самый обычный билет, не бронируя место заранее, и вошёл внутрь. В шатре было полутемно, представление уже шло. На арене Джекс на своём мотоцикле взлетал по вертикальной стене, срывая аплодисменты. Грант пригнулся, стараясь не привлекать внимания, и пробрался к первому ряду. Единственное свободное место оказалось с краю… не идеально, но достаточно близко к сцене. Он сел, положил на колени скромный букет: белые лилии, синие ирисы и несколько веточек белой гипсофилы, которая смягчала композицию и придавала ей воздушность. Грант хорошо разбирался в цветах (еще бы, столько лет прожил в браке, где постоянно радовал этими жестами жену): лилии означали чистоту и искренность, ирисы — доверие и уважение, а гипсофила — вечную любовь и преданность. Впрочем, последнее он предпочёл бы не афишировать. Это был элегантный, сдержанный букет, ровно такой, какой можно подарить другу. Ничего большего, так ведь..? На сцену как раз выходил Кейн. —А теперь! — провозгласил он, сияя своей самой широкой улыбкой. — Я продемонстрирую вам кое-что особенное! Но для этого мне понадобится доброволец! Кто хочет прикоснуться к магии? Зал зашумел, руки взметнулись вверх. Кейн обвёл публику взглядом и вдруг замер. Его глаза остановились на первом ряду: на светлых волосах, круглых очках, строгом костюме. Грант. Сердце конферансье пропустило удар, Грант приехал раньше и даже не сказал. На мгновение мир вокруг исчез: не было ни зрителей, ни софитов, ни музыки. Только мужчина в первом ряду. Ну какова подлость была не предупредить. Кейн открыл рот, чтобы назвать его имя, пригласить на сцену, но остановился, вспомнив множество их разговоров — Грант не любил внимание. В конце концов он пришёл не ради шоу, а пришёл ради Кейна. И вытаскивать его на сцену сейчас было бы неправильно, почти предательством по отношению к этому неожиданному подарку. Конферансье отвёл взгляд и указал на другого зрителя. Молодого мужчину в синем свитере, который отчаянно тянул руку. —Вы! Да-да, в синем! Прошу на сцену! Грант едва заметно выдохнул, кажется его рассказы были приняты к сведению.  Фокус прошёл как обычно: зрители аплодировали вернувшемуся на своё место добровольцу, а Кейн, завершая номер, поймал себя на том, что улыбается уже не сцене — улыбается Королёру. Когда представление закончилось и зрители потянулись к выходу, Грант поднялся, подошёл к бортику, отделявшему арену от зала, и остановился в нерешительности. Букет он держал перед собой, как щит, мало ли, придётся отбиваться.  Кейн заметил его сразу — да он и не терял Гранта из виду, что уж говорить. Спрыгнул со сцены и подошёл, всё ещё в цилиндре, немного запыхавшийся и неестественно счастливый. —Ты мог бы и предупредить, что приехал, — сказал он и голос прозвучал по-детски глупо. —Приехал, — подтвердил Грант. — Я... хотел сделать сюрприз. —Получилось. — Кейн улыбался. — Ты опоздал на полпредставления, между прочим. —Я не опоздал, просто не хотел отвлекать тебя в начале. —Благородно. — Конферансье перевёл взгляд на букет. — Это мне? Грант посмотрел на цветы так, будто забыл, что держит их. —А, да. — Он протянул букет, и это движение вышло чуть более резким, чем он хотел. — За хорошее выступление. Оно, должно быть, отнимает много сил. Кейн принял букет и осторожно, почти благоговейно поднёс к лицу, вдохнув запах лилий. —Это самый лучший букет в моей карьере, — сказал он, и в его голосе не было ни грамма иронии. — Спасибо. —Не начинай. —Я и не начинаю, просто говорю факты. —Это просто букет за хорошую работу. Я бы мог и лучше подарить. — Конечно. — Кейн улыбнулся шире. — Я получаю цветы почти каждый день, знаешь ли. Зрители дарят, иногда — поклонницы, но эти... Он не закончил мысль, прижал букет к груди и посмотрел на мужчину, а потом без предупреждения Кейн поднял руку и потянулся к нему. Кингерли на мгновение замер, а после шагнул вперёд на сцену и позволил себя обнять. Почти без колебаний его руки легли на спину Кейна, и он почувствовал, как тот прижимается к нему… так крепко, тепло, с букетом, зажатым между ними. —Я так скучал, — прошептал циркач куда-то ему в плечо. —Я тоже, — ответил Грант и, помедлив, добавил: — больше, чем ты. Они стояли так несколько секунд, посреди пустеющего шатра, под светом гаснущих софитов, а потом Кейн отстранился, поправил съехавший набок цилиндр и решительно взял мужчину за локоть. —Пойдём, здесь слишком много чужих глаз. Отведу тебя в гримёрную — она, конечно, не дворец, но зато там никого нет и можно спокойно перевести дух. Заодно покажу тебе кое-что. —Что именно? —Увидишь. Грант позволил увести себя за кулисы. Гримёрная встретила их привычным творческим беспорядком: на столе громоздились баночки с гримом, рассыпанные блёстки, огромное количество реквизита. Кейн плеснул себе воды из графина, выпил залпом и вытер рот рукавом. —Прости, привычка. —Я заметил. —Осуждаешь? —Не то слово. Кейн хмыкнул, огляделся в поисках подходящей ёмкости для цветов и его взгляд подозрительно остановился на графине из которого он только что щедро хлебнул. Он аккуратно поставил букет в графин и поправил стебли, чтобы лилии не заваливались набок. —Тебе идёт, — сказал вдруг программист. —Что именно? — Кейн обернулся. —Лилии. —Неужели это комплимент? —Это наблюдение, не обольщайся. —Я не обольщаюсь. —Ты невыносим. —Спасибо, а теперь — стой смирно. Грант не успел спросить зачем, конферансье уже шагнул к нему, окинул его оценивающим взглядом, задержавшись на воротнике. —У тебя галстук сбился. Совсем кривой, дай поправлю. —Я сам... —Стой, я сказал. Кейн шагнул ближе, мужчина стоял у столика с реквизитом: между зеркалом и грудой каких-то коробок, и когда циркач подошёл почти вплотную, отступать стало некуда. Не то чтобы Грант пытался сбежать, просто пространство между столиком и конферансье оказалось до странности тесным. Кейн не прижимал его, между ними ещё оставалось расстояние, но близости хватало, чтобы кожей чувствовать чужое тепло. —Не дёргайся, — тихо сказал Кейн, берясь за концы галстука. — Ты слишком туго затягиваешь, надо ослабить... вот так... и расправить складки... Его пальцы двигались ловко, привычно поправляя ткань. Грант не дышал, он смотрел на Кейна: на его сосредоточенное лицо, на чуть прикушенную губу, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и не мог выдавить ни слова. От конферансье лишний раз шла голова кругом. —Вот, — сказал Кейн, затягивая узел. — Так гораздо лучше. —Я завязывал точно так же, — заметил мужчина. —Ой, какие мы наблюдательные. — Кейн улыбнулся, и от этой улыбки в тесном пространстве между ними стало ещё теплее. И в этот самый момент дверь гримёрной скрипнула. Кейн и Грант одновременно повернули головы. На пороге стояла Генгл. В одной руке она держала планшет, в другой какую-то помятую тетрадь. Её рот был приоткрыт, а глаза расширены до такой степени, что, казалось, сейчас выпадут. Она увидела только одно: Кейна, стоящего вплотную к Королёру, между ним и столиком и его руки на галстуке. —О боже, — прошептала она и с грохотом захлопнула дверь перед собой. В коридоре она прижалась спиной к стене, судорожно прижимая блокнот к груди. Сердце колотилось как бешеное, а перед глазами уже разворачивалась сцена. Кейн стоит почти вплотную к Гранту. Пальцы конферансье медленно, дюйм за дюймом, наматывают галстук на кулак. —Ты хоть понимаешь, — говорит Кейн с явным удовольствием, — как похабно ты сейчас выглядишь? Грант смотрит на него, очки чуть съехали набок, дыхание перехвачено, но подбородок вздёрнут. —И что теперь? Будешь стоять и смотреть? —О нет. — Кейн тянет галстук на себя, заставляя мужчину податься вперёд. — Я собираюсь сделать так, чтобы единственное, что ты мог выговорить, было моё имя — и ты повторял бы его, пока не сорвёшь голос. —Самонадеянно. —Реалистично. — Кейн обводит большим пальцем линию его скулы, ведёт ниже, по шее, к воротнику. — Ты ведь знаешь, зачем я тебя сюда привёл. —И что же ты собираешься делать? — голос мужчины дрожит, но он не отступает. Кейн наклоняется к самому уху Кингерли. —Я собираюсь разложить тебя на этом столике, — шепчет он, — и вытрахать из тебя всю твою сдержанность. Грант судорожно выдыхает, его пальцы сжимаются на лацканах фрака Кейна. —Ты... невозможен. —Мм? — Кейн отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Значит, что? Грант молчит, а потом резко и отчаянно притягивает его к себе за фрак и впивается в губы. Генгл тихо застонала, сползая по стене. —Я не могу, — прошептала она в пустоту коридора. — Это слишком! Тем временем в гримёрной Кейн проводил взглядом захлопнувшуюся дверь и пожал плечами. —Кажется ошиблись дверью. —Похоже на то, — сухо ответил Грант, всё ещё ощущая тепло его пальцев на своём галстуке. Он поправил узел, скорее по привычке, чем по необходимости: Кейн завязал его идеально. — Она всегда так...реагирует? —Всегда. Ты ещё не видел, что с ней творится после удачных представлений. Однажды она написала рассказ на сорок страниц про то, как Помни и Рагата... —Я не хочу этого знать. —А зря, там был отличный сюжетный поворот. Грант посмотрел на него с выражением, которое ясно говорило: «Я не стану спрашивать». Конферансье усмехнулся и вдруг хлопнул себя по лбу. —Точно, я же хотел тебе кое-что показать. —Что именно? —Сюрприз. — Кейн отошёл к небольшому шкафчику в углу гримёрной, порылся на полках и достал оттуда что-то, завёрнутое в бархатную ткань. — Держи. Грант взял свёрток, развернул. Внутри оказалась старая, потёртая книга в тёмно-синем переплёте с золотым тиснением. На обложке значилось: «Théophile Gautier. Le Capitaine Fracasse». —Теофиль Готье, «Капитан Фракасс», — прочитал Грант вслух. — Французская классика, приключенческий роман о странствующей театральной труппе. —Я помню, как ты читал мне Мопассана и Флобера, — сказал Кейн почти застенчиво, что было для него совершенно нехарактерно. — И я подумал… вдруг тебе будет интересно. Я нашёл её в букинистической лавке, когда мы только приехали сюда. Она старая, но в хорошем состоянии. И... в общем, я хотел подарить её тебе. Грант раскрыл книгу: страницы пожелтели, но были целыми. На форзаце кто-то карандашом написал по-французски: «À celui qui rêve de voyage» — «Тому, кто мечтает о путешествии». —Ты купил это мне, — сказал Грант. Это был не вопрос. —Ага. — Кейн засунул руки в карманы. — Я, конечно, ни слова там не понимаю, но продавец сказал, что она хорошая. —Она хорошая, — подтвердил Грант. Он закрыл книгу и провёл ладонью по переплёту. — Спасибо. —Пожалуйста. — Кейн улыбнулся. — Будешь читать мне её по вечерам. —Ты всё равно заснёшь через десять минут. —Значит, растянем на год или на два. У нас впереди много времени. Мужчина ничего не ответил, но книга в его руках была прижата к груди почти так же бережно, как Кейн прижимал к себе букет. —Ладно, — сказал конферансье, отряхивая руки. — Твоя сумка в машине? Я пойду заберу, а ты пока можешь подождать здесь или выйти на воздух. —Я дойду с тобой до машины, заодно подышу. —Как скажешь. Они вместе вышли из гримёрной. Конферансье на ходу стянул цилиндр, оставил его на стуле у входа в шатёр, расстегнул верхнюю пуговицу фрака и вдохнул прохладный воздух. Королёр шагал рядом, всё ещё держа книгу в руках. Машина Гранта стояла на парковке у шатра, Маркус читал газету за рулём. Завидев хозяина, он кивнул и опустил стекло. —Забрать сумку из багажника? — спросил он. —Да, будьте добры. Маркус вышел, открыл багажник и достал небольшую дорожную сумку. Грант потянулся было к ней, но Кейн оказался быстрее. —Я возьму, — сказал он. — Ты гость, а гости не таскают сумки. —С каких пор? —С тех пор, как я так решил. Грант не стал спорить, он повернулся к Маркусу: —Вы свободны до завтрашнего вечера. Устройтесь в гостинице, отдохните, я позвоню, когда нужно будет выезжать. —Принято, сэр. Машина отъехала, и они остались вдвоём на парковке. Конферансье перехватил сумку поудобнее и уже собирался что-то сказать, как позади послышались шаги. Светловолосый мужчина в синем костюме — тот самый Алан, которого Кейн вызывал на сцену на прошлом выступлении, стоял позади них. В руках он держал букет из пышный, яркий розовых пионов и жёлтых хризантем, перевязанный лентой с блёстками. —О! — Алан просиял. — Я надеялся вас поймать! Вот. — Он шагнул ближе и протянул букет. — За прекрасное выступление в прошлый раз. Я не успел подарить их тогда, но сегодня специально пришёл пораньше. Вы были великолепны, как и всегда. Кейн перевёл взгляд на букет, потом на Гранта, тот стоял чуть в стороне с совершенно непроницаемым лицом, потом снова на букет. —Спасибо, — сказал он вежливо, принимая цветы. — Очень... яркие. —Вы меня вызывали на сцену, помните? Я Алан. — Мужчина улыбнулся. — Я, вообще-то, не большой любитель цирка, но ваше шоу... это что-то особенное. И вы сами... — Он осёкся, заметив Королёра, что недовольно сложил руки на груди. — О, простите, вы, кажется, заняты? —Мы как раз собирались уходить, — ровным голосом сказал Грант. Алан остановил оценивающий взгляд на нем, потом снова перевёл на Кейна. —Понимаю, тогда не смею задерживать. Но, может быть, как-нибудь... после представления... —Боюсь, график плотный, — сказал Кейн. — Но спасибо за цветы и за тёплые слова. Алан кивнул, кажется, немного разочарованный. Он ещё раз улыбнулся на прощание и ушёл. Повисла пауза. Конферансье смотрел на букет пионов в своей руке, потом перевёл взгляд на Гранта, который всё так же стоял с каменным лицом. —Поклонник, — прокомментировал Кейн. —Я заметил. —Ты что-то хочешь сказать? —Я? — Грант пожал плечами. — Ничего. Последнее слово прозвучали с интонацией, которую мужчина уже научился распознавать: Королёр не осуждал, но явно сделал заметочку в голове и, возможно, сравнивал яркие пионы с тем, что стояло сейчас в графине в гримёрной. —Слушай, — сказал циркач,  — у меня через час следующее представление. Нужно подготовиться, проверить реквизит... В общем, я хотел спросить: ты не против, если я отведу тебя в фургон, а сам вернусь? Там тихо, чисто и никто не будет мешать. Отдохнёшь с дороги, чайник вскипятишь, а после представления я приду, и мы... ну, что-нибудь придумаем. Грант кивнул. —Хорошо, я действительно устал. —Вот и отлично. — Кейн просиял. — Идём, покажу, что где лежит. Чай в шкафчике над плитой, заварка в жестяной банке, чистая чашка одна, но я её специально для тебя помыл. —Одной чашки достаточно, — сказал мужчина. Они прошли через пустырь к фургону, Кейн открыл дверь, пропустил Гранта вперёд и на мгновение замер на пороге, окидывая взглядом своё жилище. —Ну вот, — сказал он. — Располагайся, чувствуй себя как дома. Только... — он замялся, — будь осторожен с ящиками. Там всякое. Реквизит, бумаги, старые письма, ничего интересного. —Я не собираюсь рыться в твоих вещах, — сказал Кингерли. —Я знаю, просто предупредил. — Конферансье улыбнулся. — Ладно, я побежал. Если что — телефон у тебя есть, звони. —Удачи на выступлении. —Спасибо. — Кейн задержался в дверях, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал. — Увидимся через пару часов. Дверь закрылась и Грант остался один. В фургоне было тихо, вопреки ожиданиям, здесь было относительно чисто — Кейн явно постарался перед его приездом. Он прошёлся по фургону, тесное пространство, но уютное. Мужчина провёл рукой по спинке дивана, поправил плед. Диван был один. Один на двоих. Грант нахмурился. Он, конечно, понимал, что фургон у Кейна небольшой, но всё же — где конферансье планирует спать? Пол был слишком холодным, стулья слишком маленькими, а других спальных мест Грант не видел. Неужели Кейн рассчитывал, что они лягут вместе? —Нет, — сказал Королёр вслух. — Абсолютно исключено. Он был женат. Пятнадцать лет он делил постель только с одним человеком — с Квини. Это было принцип! Постель — это для супругов, для самых близких, для тех, с кем ты связан узами, а не для... не для друзей, с которыми ты познакомился месяц назад. Даже если эти друзья Кейн. Грант решительно отогнал эту мысль и пообещал себе, что вечером непременно выяснит, где мужчина намеревается спать. И, если потребуется, организует ему место на полу. Успокоив себя этим решением, Грант подошёл к столику. Над ним висело небольшое зеркало, Грант машинально поправил галстук, уже поправленный Кейном, и вдруг заметил кое-что в углу зеркала — там были прицеплены вырезки: фотографии, маленькие заметки, пара старых билетов. На одной из вырезок был молодой Кейн. Очень молодой… лет семнадцать-восемнадцать, не старше. Он стоял на какой-то сцене, кажется, не цирковой, а театральной, в нелепом костюме пажа, с широкой, чуть испуганной улыбкой. Грант долго смотрел на это фото. Что-то в нём было... забавное. Милое и беззащитное. Он представил себе юного конферансье, который только-только начинает свой путь, ещё не зная, что его отчислят из театрального, что ему придётся идти в цирковое училище, что мечты разобьются, но он всё равно будет стоять на сцене, всё равно будет улыбаться. Мужчина тряхнул головой и отвёл взгляд. «Выброси эти мысли», — приказал он себе. Но мысли не выбрасывались. Он присел за столик, руки сами потянулись к ящику. Грант знал, что это неправильно и неприлично. Некультурно — рыться в чужих вещах, вторгаться в чужое личное пространство. Но... Немного же можно побыть преступником? Он осторожно выдвинул ящик. Внутри лежали старые программки, почтовые открытки, какие-то счета и письма. Несколько конвертов, перевязанных бечёвкой. Королёр взял один конверт, самый потрёпанный, явно прочитанный много раз. О нет. Это же нарушает всю конфиденциальность, это неправильно, он не должен... На его плечах материализовались двое. Ангел в безупречно белом костюме и Дьявол с приспущенным галстуком и бокалом виски. Оба молчали и смотрели на письмо в его руках, им тоже было интересно. Грант вздохнул и раскрыл письмо. Почерк был чужим: неровным, резким, с сильным нажимом. Письмо было адресовано Кейну. Мужчина пробежался глазами по первым строкам, и его лицо медленно окаменело. «Ну что, Кейн, всё ещё думаешь, что наши отношения были ошибкой? О, я помню, как ты смотрел на меня тогда, как голодный пёс на хозяина. Ты был готов на всё ради меня, правда? И ты делал всё — смешно вспоминать. А теперь сидишь и думаешь, что можешь просто забыть? Что можешь делать вид, будто между нами ничего не было? Не выйдет, дорогой. Я знаю твой маленький грязный секрет. Знаю, КТО ты на самом деле. Твоя ориентация — это же позор. Твои драгоценные артисты, твоя труппа, твои зрители — что они скажут, если узнают, что их любимый конферансье — грязный извращенец? Что он спит с мужчинами? Что ты позволял мне вытворять с тобой такие вещи, о которых стыдно даже прочитать? Ты ведь поэтому до сих пор молчишь, да? Боишься, что твой цирк рассыплется, если кто-то узнает правду. И правильно боишься, потому что я позабочусь об этом. Если ты хоть слово кому-то скажешь — если ты посмеешь кому-то рассказать, что между нами было, я сделаю так, что о твоём «грязном секрете» узнают все. Так что живи тихо, Кейн. Ты всегда будешь моим. Хочешь ты этого или нет.» Дальше шли ещё слова, но Грант не смог их прочитать. Его пальцы сжались на листке, и бумага смялась по краям, в висках противно застучало. Кейн говорил о неудачных отношениях с каким-то человеком из труппы. Говорил, что это было ужасно, что этот человек умел делать больно. Но ТАКОГО Грант не ожидал. Кейн не упоминал ни шантажа, ни угроз, ни... «Он спит с мужчинами». Королёр перечитал эту фразу несколько раз. Не потому, что она его шокировала — он был взрослым человеком, он знал, что мир состоит из разных людей. Но Кейн... Кейн тщательно избегал этой темы. Когда рассказывал о бывшем, он не назвал ни имени, ни пола. Мужчина ещё тогда заметил эту осторожность и не стал давить. А теперь он понял, почему конферансье молчал.  Боялся, что Грант отреагирует так же, как тот человек: с отвращением и угрозой разоблачения. Грант аккуратно сложил письмо и убрал его обратно в конверт. —Ты идиот, Кейн, — подумал он. — Если думал, что я... если думал, что для меня это имеет значение. Он закрыл ящик и выпрямился, ему определенно стоит отвлечься.  *** Кейн вернулся около десяти вечера. Представление прошло хорошо — снова аншлаг, несколько удачных импровизаций, дети смеялись, взрослые аплодировали. Он открыл дверь в фургон и замер на пороге. Кингерли стоял у плиты в чёрной шёлковой пижаме, с серебристой монограммой «Г.К.» на кармане. В руке он держал деревянную ложку, которой что-то помешивал в небольшой кастрюльке, пока по фургону плыл тёплый, пряный запах: овощной бульон. —Ого, — сказал Кейн, стягивая фрак. — Ты готовишь? —Можно и так сказать, — рассудил Грант, не оборачиваясь. — Ты оставил в холодильнике овощи, я решил, что они не должны пропасть, садись. Конферансье сел за стол и Грант поставил перед ним тарелку супа, положил ложку. Сам сел с другой стороны стола, поджав под себя ногу и выжидающе посмотрел на Кейна. —Ешь. —Слушаюсь, сэр. Суп был хорош, Кейн не ожидал, что Грант умеет готовить, в конце концов, у него были деньги, повара, рестораны. Такой навык вряд-ли понадобится при его-то состоянии. —Вкусно, — сказал мужчина с набитым ртом. —Я знаю. —Ты такой скромный. —Скромность — качество, которым я не обладаю. Кейн хмыкнул и продолжил есть. Когда тарелка опустела и была убрана в раковину (Грант заставил Кейна помыть её немедленно, а не «оставить на утро»), настал момент, которого Королёр ждал. —Итак, — начал он, поправляя очки. — Остался один вопрос. —Какой? —Где ты собираешься спать. Кейн моргнул. —Ну... — он обвёл взглядом фургон, словно надеялся, что за время его отсутствия тут материализовалась вторая кровать. — Вообще-то, я думал, что мы... —Нет, — отрезал Грант. —Я даже не договорил! —Тебе не нужно договаривать, я вижу, что спальное место здесь одно. —Диван раскладывается, — предпринял попытку Кейн. — Он довольно широкий, мы бы поместились. —Нет. —Почему? —Потому что я не делю постель ни с кем, кроме жены, — спокойно, но твёрдо сказал Грант. — Это правило, я не нарушал его тогда и не собираюсь нарушать сейчас. —Но мы же... друзья, — сказал он, и это прозвучало почти жалобно. —Именно. Друзья не обязаны спать в одной кровати, друзья могут найти компромисс. — Грант обвёл взглядом фургон. — У тебя есть пледы, есть коробки, которые ты сдвинул в угол. Из них можно соорудить вполне приемлемое спальное место на полу. —Ты предлагаешь мне спать на полу? В моём собственном фургоне? —Я предлагаю тебе проявить гостеприимство. —Гостеприимство — это когда хозяин уступает гостю кровать, а не когда он спит на полу! —Ты сам сказал, что уступишь подушку. Подушка часть кровати. Значит, кровать моя на одну ночь. Конферансье уставился на Гранта. Но Кейн не был бы Кейном, если бы сдался так просто. Он глубоко вздохнул и кардинально сменил тактику. Плечи его опустились, глаза стали большими и печальными, а голос приобрёл дрожащую нотку. —Понимаешь, — начал он, — у меня спина. Старая травма. Джекс однажды уронил на меня ящик с реквизитом — нет, правда, это было ужасно. С тех пор я не могу спать на жёстком, врачи сказали: только мягкое, только ровное, иначе — осложнения. Страшные, возможно, даже... — он сделал драматическую паузу, — ...необратимые. —Кейн, отвали. —И каждое утро я просыпался с болью! Ты просто не видел… я скрывал. О, как же я много чего скрываю! —Например? —Например, то, что я очень замёрзну на полу. У меня кровь холодная, врачи сказали. —Те же врачи, которые сказали про спину? —Они самые. Очень авторитетные специалисты, ты их не знаешь. Они из... Швейцарии. Грант приподнял бровь. Кейн понял, что швейцарские врачи это, пожалуй, перебор, и сменил тактику обратно: с драматической на жалобную. —Послушай, я устал, — сказал он уже без всякой театральности. — У меня было два представления подряд. Я бегал, прыгал и делал вид, что мне весело. А теперь я просто хочу лечь в свою постель и уснуть. И да, она одна. И да, мы оба взрослые люди, неужели это так сложно — просто полежать рядом и поспать? —Я не... —Я не пристаю к друзьям во сне, — перебил его Кейн. — Честное слово, я даже не храплю. И я займу совсем немного места — ты даже не заметишь, что я там есть. —Ты храпишь, — сказал наконец мужчина. — Я же заставал твой сон по телефону. —Я исправлюсь. —За одну ночь? —Ну... я буду очень стараться. Грант вздохнул и закатил глаза. —Одно движение, — сказал Грант, поднимая палец, — и ты летишь на пол. Понял? —Понял! — Кейн просиял. — Ты не пожалеешь! Я буду лежать как бревно! —Я уже пожалел, — пробормотал Грант, но подвинулся. Кейн забрался на диван с той стороны, где обычно спал сам. Некоторое время они возились, распределяя одеяло — Кингерли настаивал на том, чтобы каждому досталось ровно половина, а конферансье утверждал, что половина — это несправедливо, потому что Грант уже занял лучшую подушку. В итоге одеяло поделили, подушку Грант уступил «только потому, что у тебя якобы больная спина, в которую я не верю», и фургон погрузился в темноту. —Спокойной ночи, — сказал Грант. —Спокойной ночи. Тишина. —Ты двигаешься. —Я не двигаюсь. Грант что-то проворчал, но через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Кейн лежал рядом, глядя в потолок, и чувствовал, как тепло чужого тела, такого близкого, впервые такого близкого окутывает его. Обещание «лежать как бревно» было, конечно, нарушено почти сразу же: во сне Кейн, зажил своей жизнью. Но Грант, кажется, не возражал или просто слишком крепко спал, чтобы заметить. *** Утро началось с солнца. Оно пробивалось сквозь небольшие окна фургона, рисовало полосы на пледах, заставляло пылинки танцевать в воздухе. Цирк просыпался медленно: где-то вдалеке слышались голоса, шаги, скрип качелей. Джекс шёл к фургону Кейна с твёрдым намерением вытащить конферансье на репетицию. Обычно он стучал, Кейн требовал этого, потому что «личное пространство священно». Но сегодня Джекс был зол. Вчера Кейн опять свалил сразу после представления, оставив проверку тросов на него снова! И теперь каскадёр жаждал мести. Никакого стука и предупреждения. Просто распахнуть дверь, рявкнуть «Подъём, принцесса!» и наслаждаться эффектом. Он распахнул дверь и замер. На диване, скомкав одеяло, лежали двое. Кейн прижимался к Гранту со спины, его грудь была плотно прижата к чужой спине, лицо уткнулось в затылок, туда, где светлые волосы завивались в лёгкие кудри. Одна его рука исчезла под чёрной шёлковой пижамной рубашкой, ладонь лежала на голом животе Гранта, пальцы чуть подрагивали во сне. Их ноги переплелись под одеялом — колено Кейна было зажато между ног мужчины, и они лежали так тесно, что между ними не осталось ни миллиметра пространства. Джекс моргнул, потом ещё раз, его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Грант что-то пробормотал во сне и чуть пошевелился. Кейн в ответ только прижался крепче, и его ладонь скользнула чуть выше по животу — туда, где начиналась грудь, программист не проснулся. Джекс медленно закрыл дверь. Постоял секунду, потом развернулся и на негнущихся ногах пошёл прочь. У входа в шатёр его ждала Генгл. Она сидела на перевёрнутом ящике, пила чай и что-то строчила в своём блокноте. При виде Джекса она подняла голову. —Ты чего такой бледный? —Они переспали, — сказал он. Генгл поперхнулась чаем. —Что?! —Они. Переспали. — Джекс говорил медленно, будто сам ещё не до конца верил своим глазам. — Королёр и наш Кейн. Там... они... — он беспомощно взмахнул рукой. Девушка издала визг. —Я знала! — выдохнула она, прижимая блокнот к груди. — Я ЗНАЛА!