Как быть рядом с тобой

Кажое лето ощущалось липким, жарким и ярким. И поэтому Кенма не любил лето. Он вообще не любил, когда все "слишком". Солнце, от которого болели глаза, нагретые металлические поручни на детской площадке, пыль поднимающаяся из-под кроссовок, запах сухой травы у ограды и тяжёлый, глухой стук мяча, который Куроо Тецуро зачем-то таскал с собой почти каждый день, будто без него мир становился неполным. Тецуро уже второй год заставлял его играть в волейбол. И каждый раз Кенма возвращался домой уставшим. Вообще волейбол казался Кенме совершенно бессмысленной вещью. Во-первых, нужно было бегать. Ну зачем, скажите, бегать, если от бега становится жарко, а под палящим солнцем и так все потеют? Противно. Во-вторых, нужно прыгать. Стоит говорить, что от постоянных прыжков на солнцепеке люди тоже потеют? В-третьих, нужно постоянно орать. Куроо каждый раз что-то выкрикивает: когда бежит за мячом, когда подает, когда отбивает, когда снова бежит за мячом, потому что Кенма опять не туда отбил. Голосистому Куроо может и нравится кричать, но Кенма ни разу не повысил голос. Зачем? И, конечно же, нужно получать мячом по рукам, которые потом неприятно гудят до самого вечера. Ужас. — Кенма, ну давай ещё раз! Куроо стоял напротив него на пустой площадке, раскрасневшийся, взъерошенный, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу, и выглядел так, будто жара, духота и разбитые колени только делали его счастливее. А Кенма сидел на краю бетонного бортика в тени кривого дерева и смотрел на него с глубокой усталостью человека, которого насильно втянули в чужую странную религию. — Не хочу. — Ты даже не попробовал нормально! — Я попробовал ненормально. Этого достаточно. Куроо драматично запрокинул голову. — Ты невозможный. — Угу. Вообще-то Кенма давно собирался уйти домой. Там было прохладнее. Там не нужно было двигаться. Там можно было сесть у вентилятора, взять игру и перестать существовать для внешнего мира. Но Куроо всегда умел каким-то необъяснимым образом удерживать его рядом. Не силой. Нет. Просто стоял перед ним с этим своим упрямым лицом, с мячом под мышкой, с коленками, покрытыми пылью, и смотрел так, будто Кенма почему-то был важной частью всего этого. Будто без него играть было не так интересно. Это сбивало. Пугало немного. И заставляло оставаться ещё на пять минут. Потом ещё. И ещё. — Последний раз, — сказал Куроо, подбрасывая мяч. — Ты говорил это шесть раз назад. — Значит, седьмой будет честным. — Ты врёшь. — Я тренирую стратегическое мышление. Кенма тяжело вздохнул, но всё-таки сполз с бортика. Асфальт под подошвами был жарким, воздух стоял неподвижный и плотный, будто кто-то накрыл площадку прозрачной крышкой и засунул в духовку. Где-то далеко, за домами, лениво стрекотали цикады. Куроо улыбнулся сразу. Слишком широко. Победно. — Вот! Уже лучше! — Я ещё ничего не сделал. — Но ты встал. — Это не достижение. — Для тебя — достижение. Кенма хотел сказать что-то раздражённое, но мяч уже полетел к нему. Медленно и мягко. Так, будто Куроо специально боялся попасть сильно. И это разозлило сильнее, чем если бы он бросил со всей силы. Кенма неловко подставил руки. Мяч ударился о предплечья, отскочил криво, почти в сторону, но Куроо всё равно сорвался с места раньше, чем тот упал, и успел подбить его обратно. Кенма нахмурился. Сначала просто потому, что мяч снова летел к нему. Но потом заметил кое-что странное. Куроо начал двигаться раньше. Не после того, как мяч поменял направление. До. Будто заранее знал, куда тот полетит. Кенма снова отбил. Теперь нарочно хуже. Чуть левее и слишком низко. Куроо всё равно успел. Кенма прищурился. Внутри, там, где обычно лениво ворочалось раздражение, вдруг появилось другое чувство. Тонкое, цепкое, почти неприятное любопытство. Он снова ударил. Теперь совсем неудобно. Куроо рванулся, поскользнулся на пыли, едва не упал, но всё равно поднял мяч вверх и расхохотался, сияющий, как будто Кенма только что сделал что-то восхитительное, а не попытался испортить ему жизнь. — Видал?! — Ты двигаешься раньше. Куроо моргнул. — Что? — Ты знаешь, куда полетит мяч, до того как он туда летит. — Ну… — Куроо задумчиво почесал щёку тыльной стороной ладони. — Не знаю. Просто видно. — Что видно? — Плечи. Руки. Как ты стоишь. Куда вес переносишь. Кенма посмотрел на свои ноги. Потом на руки. Потом снова на Куроо. Это было неожиданно. Волейбол вдруг перестал быть просто шумной беготнёй. В нём, оказывается, были подсказки. Маленькие. Почти незаметные. Спрятанные в движениях до самого движения. И Куроо их видел. Не думал об этом как о чём-то особенном, не объяснял красиво, не делал важное лицо. Просто видел. Кенма медленно поднял взгляд. — Ещё раз. Куроо застыл. Потом его лицо изменилось так резко, будто где-то внутри включили свет. — Что? — Брось ещё раз. — Ты сам попросил? — Не делай такое лицо. — Ты сам попросил! — Я передумал. — Нет уж! И мяч снова полетел через площадку. С этого дня что-то сдвинулось. Кенма всё ещё не любил жару, шум и необходимость бегать. Но теперь он начал смотреть. Сначала — на Куроо. На то, как тот заранее разворачивал корпус, как делал маленький шаг в сторону ещё до того, как мяч летел туда, как поднимал руки под передачу, как резко менялось его лицо, когда он понимал, что успел. Потом — на других детей во дворе, с которыми они часто играли у сетки. Они бегали хаотично. Кричали громче, чем думали. Часто смотрели только на мяч, будто всё остальное исчезало. И Кенма довольно быстро понял: Куроо был прав. Громкость не означала понимания. Иногда тот, кто орал меньше всех, видел больше. Эта мысль почему-то понравилась ему. Вечерами Куроо начал затаскивать его домой смотреть матчи. Дом Куроо отличался от квартиры Кенмы. Там было просторнее, прохладнее, пахло чистым деревом, дорогим кондиционером и чем-то едва уловимо взрослым, как на работе у мамы, — бумагами, кожаными папками. А еще там был кабинет отца Куроо. Зловещая идеальная дверь отбивала все желание туда заглядывать. Но комната Тецуро была другой. Там на полу валялись мячи, учебники, какие-то журналы с волейболистами, фантики от сладостей и провод от телевизора, который Куроо вечно дёргал ногой. — Садись быстрее, сейчас начнётся. — Ты говоришь так, будто если я сяду медленно, матч отменят. — От твоего отношения страдает атмосфера. — Какая трагедия. Куроо пихал ему в руки пачку чипсов и усаживался слишком близко, почти плечом к плечу, потому что перед телевизором «лучший обзор», хотя места на полу было достаточно. Кенма сначала слушал вполуха. На экране снова были люди, мяч, сетка, быстрые перемещения, резкие выкрики, звук кроссовок по лакированному полу. Но Куроо рядом был невыносимо живой. Он не просто смотрел. Он проживал каждый розыгрыш телом. Вздрагивал перед подачей. Сжимал кулаки перед блоком. Злился, когда игрок опаздывал на шаг. Восхищённо шипел сквозь зубы, когда связующий отдавал неожиданную передачу. — Смотри, вот сейчас. Видишь? — Нет. — Кенма. — Они все бегают. — Ты ужасен. — Я честен. Но постепенно шум на экране начал раскладываться. Не на эмоции, как у Куроо. А на линии, маршруты, позиции, повторы. Кенма стал замечать, что люди не просто бегают туда-сюда. Они смещаются так, будто каждая точка площадки на несколько секунд становится ответом на вопрос, который мяч ещё даже не задал. Один игрок чуть разворачивает стопу и через мгновение уходит влево. Другой заранее опускает плечо и удар меняет направление. Связующий смотрит в одну сторону, но пальцы уже готовят другую. И однажды Кенма увидел то, чего Куроо не заметил. Матч был старый, записанный, чуть зернистый, с приглушённым звуком трибун, и за окном уже начинало темнеть: летний вечер медленно стекал по стеклу оранжевыми полосами заката, комната наполнялась чуть синеватой дымкой, а лицо Куроо освещалось только экраном. Кенма сидел, обхватив колени, сонный и вроде бы равнодушный. Пока вдруг не выпрямился. — Назад. Куроо, который как раз собирался что-то восторженно объяснить про блок, замолчал. — Что? — Перемотай. — Зачем? — Просто перемотай. Куроо удивлённо взял пульт. Момент повторился. Подача. Приём. Связующий под мячом. Нападающий делает шаг. Блокирующий начинает смещаться ещё до передачи. Удар. Очко. — Вот, — сказал Кенма. — Что «вот»? — Он побежал туда не из-за связующего. Куроо нахмурился. — Конечно из-за связующего. Он прочитал движение рук. — Нет. Кенма сам удивился тому, как уверенно это прозвучало. Он потянулся к пульту, перемотал снова и ткнул пальцем в экран. — Он смотрел на нападающего. — На нападающего? — Угу. Вот здесь. Плечо. Они посмотрели ещё раз. Плечо действительно дёрнулось. Совсем немного. Так мало, что если моргнуть, можно было пропустить. Куроо молчал. Потом перемотал. Ещё раз. И ещё. А потом медленно повернулся к Кенме. Его глаза были огромными. — Ты как это увидел? Кенма пожал плечами, хотя внутри почему-то стало тесно. Не неприятно. Странно. Будто в него вдруг посмотрели слишком внимательно. — Это было очевидно. — Нет, — почти благоговейно сказал Куроо. — Нет, вообще не очевидно. Кенма не замечал, что Тецуро смотрит на него не как на ленивого мальчика, которого нужно вытащить из тени, не как на того, кого надо уговорить, расшевелить, заставить попробовать. А как на человека, который может увидеть что-то своё. То, чего не видит даже Куроо. — Кенма, ты только что увидел движение профессионала лучше меня. — Это несложно, ты громко смотришь. Куроо задумался, а потом рассмеялся. Так тепло и счастливо, что Кенма почувствовал, как у него опять начинают гореть уши. После этого Куроо стал невыносимым. Совершенно. Он таскал Кенме записи матчей на телефоне, останавливал видео в самых неожиданных местах, совал экран почти под нос и требовал: — Что видишь? — Твои пальцы на экране. — Кенма. — Игрок справа опоздал. — Почему? — Он смотрел на мяч, а не на корпус. — Ага! Я так и знал! — Тогда зачем спрашивал? — Потому что хотел, чтобы ты сказал. Это раздражало. И нравилось. Кенма не признавался ни в том, ни в другом. А потом они начали пробовать это на площадке. Сначала Куроо пытался повторить движения из матчей: ставил ноги иначе, разворачивал плечи, менял темп, обманывал взглядом. Получалось не всегда. Иногда смешно. Иногда ужасно. Иногда так, что мяч улетал в кусты, а Кенма стоял рядом и молча смотрел на него, пока Куроо виновато чесал затылок. Но иногда получалось. И тогда всё начинало происходить как в замедленной съемке. Кенма начинал понимать, что Куроо собирается сделать, ещё до конца движения. Не потому что был быстрым. Он не был быстрым. Не потому что был сильным. Он точно не был сильным. Просто Куроо был слишком понятным именно ему. В том, как сдвигались его плечи. Как менялся вдох перед рывком. Как на долю секунды становился острее взгляд. Кенма видел это. И он подстраивался. Шаг назад. Чуть левее. Поднять руки раньше. Оставить пространство. Куроо двигался — и Кенма уже был там, где нужно. Сначала Тецуро этого не понял. Потом замер посреди площадки после особенно удачной связки и медленно повернулся к нему. — Ты… Кенма насторожился. — Что? — Ты знал. — Что? — Куда я пойду. Кенма пожал плечами. — Ты всегда смотришь туда за секунду до движения. Куроо несколько секунд молчал. Потом улыбнулся так широко, что Кенма сразу понял: сейчас начнётся что-то утомительное. — Мы гениальны. — Нет. — Да. — Это громкое слово. — Мы уникальны. — Ещё хуже. — Мы будем непобедимы. — Я ухожу домой. Но Куроо уже схватил его за запястье, сияющий, растрёпанный, совершенно счастливый, и Кенма почему-то не сразу выдернул руку. — Ты понимаешь? — быстро говорил Тецуро, будто боялся, что мысль убежит. — Если я буду пробовать такие движения, а ты будешь читать их раньше остальных, мы сможем обманывать блок. И приём. И вообще всех. — Я не хочу обманывать всех. — Захочешь. — Нет. — Захочешь, когда увидишь их лица. Кенма фыркнул. Но в груди было странное тепло. Не от солнца. Не от жары. От того, что Куроо говорил «мы» так естественно, будто это было не предположение, а закон природы. Как будто до этого момента Кенма просто не знал, что у него есть место рядом с Тецуро на площадке, а Куроо знал всегда и только ждал, когда он сам заметит.