Уставы Империи Мония, нарушенные в тишине.

Утреннее солнце Монии нещадно заливало обеденный зал. За столом Грейнджер сидел, уставившись в свою чашку с черным кофе так, словно пытался разглядеть там смысл жизни. Воротник его плаща был поднят рекордно высоко — даже для него. Напротив, лениво развалившись на стуле, сидел Алукард. На его нижней губе красовалась отчетливая, чуть припухшая царапина, которую он то и дело задумчиво трогал пальцем, ухмыляясь своим мыслям. Фанни, сидевшая рядом с Сильваной, переводила хитрый взгляд с бледного, насупившегося Грейнджера на сияющего блондина. Сложив кусочки пазла — вчерашний побег в сад, разбитую губу Алукарда и то, как Грейнджер сейчас упорно избегал смотреть на напарника — рыжая воительница победно хлопнула ладонью по столу. — Так, стоп, — Фанни расплылась в самой широкой и довольной улыбке. — Алукард, откуда боевое ранение на лице? Неужели лесные белки покусали? Или кто-то... покрупнее? Грейнджер едва не подавился кофе. Он резко поставил чашку, звякнув фарфором о блюдце, и метнул в Фанни такой взгляд, от которого обычный человек поостерегся бы засыпать в ближайшую неделю. — Фанни, займи свой рот едой, пока я не зашил его твоими же тросами, — процедил охотник, чувствуя, как уши предательски начинает припекать от смущения. — Ой, да ладно тебе, Грейни! Я же вижу, что вы наконец-то... — Фанни заговорщически подмигнула и радостно заерзала на стуле, искренне радуясь за эту невыносимую парочку. — Ну наконец-то! Монастырь Света может спать спокойно, лед растаял! Сильвана тихонько прикрыла рот ладонью, пряча смешок, а вот на другом конце стола атмосфера была куда более чинной и... странной. Тигрил, сидевший с идеально прямой спиной, о чем-то негромко спорил с Эстесом. Король эльфов, как обычно, выглядел безупречно грациозно, медленно помешивая свой чай. — Рыцарь, вы слишком напряжены, — прохладный, певучий голос Эстеса заставил Тигрила на секунду замолчать. Эльф чуть придвинулся, и его длинные светлые волосы коснулись тяжелого наплечника главнокомандующего. — Ваша осанка выдает усталость от вечных отчетов. Вам нужно расслабиться. Сегодня вечером я приготовлю для вас особый успокаивающий эльфийский настой. В моих покоях. В тишине. Тигрил на мгновение замер. На его суровом, шрамированном лице проступил едва заметный румянец, который он тут же попытался скрыть, кашлянув в кулак и поправив воротник доспеха. — Кхм... Благодарю, Эстес, за заботу. Я.. непременно зайду. Деловая записка от королевы как раз требует обсуждения. Эстес лишь многозначительно приподнял бровь, и на его губах заиграла тонкая, понимающая улыбка. Алукард под столом пнул Грейнджера — на этот раз мягко, привлекая внимание. Когда охотник нехотя поднял глаза, блондин одними губами прошептал: «Сегодня ночью. У меня». Грейнджер сердито отвел взгляд, но пальцы, сжимавшие салфетку, дрогнули. Ночь опустилась на дворец, принеся с собой долгожданную тишину. Засов на двери комнаты Алукарда щелкнул, отрезая их от всего остального мира. На этот раз не было никаких разговоров, колкостей и глупых шуток. Стоило Грейнджеру переступить порог, как вся накопленная за день удушающая недосказанность взорвалась к чертям собачьим. Алукард нагнал его в два шага, хватая за талию и с силой впечатывая спиной в закрытую дверь. Грейнджер глухо застонал от удара, но тут же перехватил инициативу, вцепившись пальцами в золотистые волосы блондина и дергая его на себя. Они столкнулись губами в бешеном, голодном и грязном поцелуе. Больше никто не сдерживался. Камзол Грейнджера с треском полетел на пол. Чертов воротник, за которым он прятался весь день, был безжалостно смят и сорван. Алукард действовал грубо, собственнически, тяжело дыша прямо в раскрытый рот охотника, пока его ладони бесцеремонно сминали тонкую ткань белой рубашки, добираясь до узкой талии. — Быстрее, сука... — прохрипел Грейнджер, когда Алукард принялся зубами терзать его бледную шею, оставляя яркие, налившиеся багровым отметины прямо над ключицами. Тонкое, подтянутое тело Грейнджера горело, несмотря на его вечную бледность. Когда Алукард рывком избавил его от рубашки, обнажая тугие медицинские бинты на ребрах, блондин на секунду замер, шумно сглатывая. Контраст между его собственной крупной, мощной комплекцией и изящным, рельефным силуэтом Грейнджера сводил с ума. Алукард подхватил охотника под бедра, заставляя того обвить ногами его поясницу, и в несколько шагов донес до кровати, наглухо вжимая в матрас. Бинты трещали, пальцы Грейнджера до белых костяшек впивались в широкие плечи Алукарда, а по комнате разносился лишь рваный, хриплый шепот, маты, сорванные вздохи и глухой стук кровати о каменную стену. Алукард навис сверху, накрывая Грейнджера своим массивным, горячим телом и окончательно отрезая любые пути к отступлению. Вся былая спесь и напускное безразличие охотника сгорели к чертям — в полумраке спальни были слышны только их рваные, тяжелые вдохи, шорох сминаемых простыней и невыносимый, оглушительный стук сердец. Тонкие, бледные пальцы Грейнджера до белых костяшек впивались в широкие, мускулистые плечи блондина. Алукард действовал уверенно и собственнически, грубо сжимая его узкую талию своими крупными ладонями, фиксируя партнера на матрасе. Контраст их тел в этот момент сводил с ума: мощный, широкоплечий Алукард практически полностью перекрывал собой изящного, подтянутого охотника, чья фарфоровая кожа казалась почти светящейся в темноте. — Твою мать, Алукард… пошел ты, — хрипло, сквозь зубы выдохнул Грейнджер, резко выгибаясь в пояснице, когда чужие горячие губы спустились от разбитого рта ниже к шее, с влажным выдохом оставляя там темные, болезненные засосы прямо поверх бледных ключиц. Для Грейнджера это был первый раз. Несмотря на маты, колкость и напускную агрессию, внутри него всё дрожало от дикого, пугающего предвкушения. Когда Алукард осторожно, но настойчиво развел его колени в стороны, устраиваясь между бедер, Грейнджер судорожно вздохнул, сильнее вжимаясь лопатками в подушку. Тугие медицинские бинты на его ребрах натянулись до предела. Алукард действовал не торопясь, понимая всю важность и трепетность момента, но его дыхание становилось всё более рваным и тяжелым. Его пальцы начали медленно и тщательно готовить узкое, нецелованное тело охотника к приему. Грейнджер резко закинул голову назад, до крови закусывая губу, чтобы сдержать первый рвущийся наружу постыдный стон. Из-под полуопущенных век брызнули невольные слезы напряжения. — Расслабься, Грейни… дыши, — хрипло прошептал блондин над самым его ухом, перехватывая ладонь Грейнджера и крепко сплетая их пальцы вместе, разделяя эту сладкую боль на двоих. Когда Алукард начал медленно, осторожно входить, Грейнджер рвано вскрикнул прямо в чужие губы, судорожно сжимая бедрами его поясницу. Ощущение чужой, запредельной наполненности внутри заставило его бледное тело мелко задрожать. Но Алукард замер, давая ему привыкнуть, покрывая его лицо, лоб и мокрые ресницы короткими, нежными поцелуями, пока Грейнджер наконец не выдохнул, расслабляясь под его весом. А затем начались толчки. Сначала медленные, тягучие, а затем всё более глубокие, жесткие и уверенные. Грейнджер потерял всякий контроль над собой. Весь его хваленый лед окончательно расплавился: из горла один за другим вылетали хриплые, сорванные стоны, перемежающиеся с тихими матами и мольбами двигаться быстрее. Он выгибался в своей узкой талии навстречу каждому движению блондина, полностью отдавая себя во власть этого сумасшедшего ритма. Глухой, мерный стук деревянного изножья кровати о каменную стену смешивался со звуками влажного трения тел и тяжелым, прерывистым дыханием. Они плавились в этой душной, горячей темноте, пока одновременная, оглушительная вспышка оргазма окончательно не лишила их обоих чувств. Когда к утренней прохладе всё закончилось, Грейнджер лежал абсолютно обессиленный, тяжело дыша уткнувшись лицом в широкую грудь Алукарда, а тот крепко, бережно прижимал его к себе, мерно поглаживая по бледной, всё еще слегка вздрагивающей спине. Шум бурной ночи постепенно утих, уступая место предутренней, звенящей тишине. Окна комнаты Алукарда начали едва заметно светлеть, окрашивая полумрак в холодные серые тона. Грейнджер лежал неподвижно, уткнувшись лбом в плечо блондина. Его бешено колотившееся сердце наконец-то замедлило свой бег. Дыхание стало ровным, но в груди всё еще пекло от переизбытка эмоций. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным, разбитым, лишенным своей привычной тяжелой брони, но... впервые за долгие годы защищенным. Алукард лежал на спине, укрыв их обоих до самых плеч теплым одеялом. Его широкая ладонь бережно покоилась на узкой талии Грейнджера, а пальцы выводили медленные, невидимые узоры на бледной коже. Мечник смотрел в потолок, и на его лице не было ни капли прежнего шутливого задора. В этой тишине он казался непривычно задумчивым. Грейнджер шевельнулся, собираясь отстраниться и по привычке закрыться, спрятать лицо, но Алукард мягко, но настойчиво прижал его к себе чуть плотнее. — Не уходи, Грейни, — очень тихо, почти одними губами прошептал блондин. Его хриплый со сна голос нарушил тишину комнаты, но прозвучал удивительно мягко. — Побудь так еще немного. Охотник замер. Он не стал вырываться. В полумраке он медленно поднял взгляд, сталкиваясь с чужими голубыми глазами. В них больше не было вызова. Только бесконечное, глубинное тепло. Алукард повернул голову, мягко коснулся лбом лба Грейнджера и закрыл глаза. — Я люблю тебя, — едва слышно, искренне произнес он в этой абсолютной тишине, где каждое слово весило тонну. Без масок, без подколов, без пафоса. Просто факт. Грейнджер сглотнул вставший в горле ком. За тугими бинтами на его ребрах что-то окончательно, бесповоротно встало на свои места. Он медленно протянул руку, утыкаясь ладонью в грудь Алукарда, прямо туда, где ровно и сильно билось чужое сердце. — Знаю, — так же тихо, хрипло ответил Грейнджер. Он ненавидел громкие признания, но в этой тишине его пальцы, крепче сжавшие чужую куртку, и короткий, доверчивый выдох в шею блондина сказали гораздо больше любых слов. — Я тебя тоже. Они затихли, засыпая в объятиях друг друга под первыми лучами утреннего солнца Монии. Их маленькая война закончилась полной и безоговорочной капитуляцией обоих.