Оголённый провод

Первое сентября Лариса ненавидела с особой, почти патологической страстью, которая её саму иногда удивляла, потому что, казалось бы, чего тут ненавидеть — праздник, цветы, линейка, учителя улыбаются, дети радуются, но для Ларисы этот день всегда был началом конца её личного пространства, началом хаоса, который она так не любила, началом новых лиц, новых правил, новых попыток вписаться в систему, которая за два года её пребывания здесь сломала уже не одного человека, и она знала, что в этом году будет то же самое, что и в прошлом, и в позапрошлом, и ничего не изменится, потому что в этой школе вообще ничего не менялось — даже запах в коридорах был всё тот же: дешёвый освежитель, хлорка из туалетов и чей-то чужой пот. Она стояла у шкафчика, медленно перебирая учебники, хотя могла сделать это за минуту, но ей нравилось тянуть время, нравилось чувствовать эту предпраздничную суету со стороны, как будто она смотрела кино про чужую жизнь, в которой у неё не было главной роли, да и вообще никакой, наверное, не было. История, алгебра, литература, русский, биология — всё это лежало в рюкзаке в строгом порядке, который она соблюдала с пятого класса, когда поняла, что порядок в вещах помогает ей сохранять порядок в голове, а в голове у неё, откровенно говоря, было не очень, потому что мысли иногда путались, особенно по ночам, когда не спалось и она смотрела в потолок, вспоминая интернат, воспитателей, которые били за то, что она не вовремя встала, детей, которые смеялись над её лохмотьями, и ту самую ночь, когда они с Ольгой решили, что хватит, что пора дать сдачи. Рядом возилась Ольга, которая, в отличие от неё, не ненавидела первое сентября, а наоборот — любила, потому что первое сентября означало новые знакомства, новых мальчиков, новые возможности для драм, скандалов и расследований, и Лариса иногда завидовала этой лёгкости, с которой её сестра относилась к жизни, но тут же отгоняла от себя эту зависть, потому что знала: они просто разные, и это нормально, и если бы Ольга была такой же, как она, они бы, наверное, сошли с ума от тоски друг на друга. — Слышала, к нам новенькая идёт, — сказала Ольга, поправляя волосы перед маленьким зеркальцем, которое она приклеила на внутреннюю сторону дверцы шкафчика и которое уже треснуло от того, что Ольга слишком часто его хлопала. — Из двадцать пятой школы. Там, кстати, говорят, вообще пиздец творится, драки каждый день, учителя забились по углам и молятся, чтобы их не замочили, а эту выгнали за то, что она завучу в ебло дала. — Всех выгоняют за драки, — ответила Лариса, даже не поднимая головы от учебника истории, который она на самом деле уже знала наизусть, но перелистывала страницы просто для того, чтобы занять руки. — Кого-то раньше, кого-то позже. Вопрос времени и везения, а не принципов. — Ещё говорят, она быдло, — продолжала Ольга, не обращая внимания на её скептический тон, потому что Ольга никогда не обращала внимания на тон сестры, она просто говорила, что думала, и ей было плевать, слушают её или нет. — Заводится с пол-оборота, рот на замок не закрывается, а руки вообще живут своей жизнью. — Я тоже с пол-оборота завожусь, — Лариса усмехнулась уголком губ, и в этой усмешке было что-то горькое, почти болезненное, как воспоминание о том, что было. — Ты, блядь, забыла, что было в восьмом классе, когда те твари из параллели решили, что нас можно шугать? Ольга на секунду замерла, потом медленно закрыла зеркальце и повернулась к сестре, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное, почти звериное — то самое, что появлялось у них обеих, когда они вспоминали интернат, или когда кто-то пытался их тронуть, или когда они чувствовали, что мир снова хочет их сожрать, а они не дадут. — Не напоминай, — тихо сказала Ольга, и в её голосе не было привычной игривости, только холодная, спокойная злость. — Я до сих пор помню, как у той суки кровь из носа хлестала, когда я ей вмазала. До сих пор, блядь, улыбаюсь, когда вспоминаю. — Вот и я о том же, — Лариса захлопнула шкафчик, взяла рюкзак и посмотрела на сестру. — Так что не надо меня пугать какой-то там новенькой, поняла? Я такого дерьма навидалась, что какая-то быдловатая девица мне не страшна. И ей лучше не лезть. Ольга хмыкнула, но спорить не стала, уж она то знала, что когда Лариса говорила таким тоном, лучше от неё отстать, потому что спорить с ней в этом состоянии было бесполезно, и можно было нарваться на такую же холодную злость, которую она сама сейчас только что продемонстрировала. — Ладно, — сказала Ольга, поправляя рюкзак на плече. — Увидимся на биологии. Только, блядь, не опаздывай, а то эта дура опять начнёт ныть, что мы её не уважаем. — А мы и не уважаем, — ответила Лариса, и в её голосе снова появилась ирония. — Но на этот раз, так и быть, приду вовремя. Иди уже. Ольга ушла, а Лариса осталась стоять у шкафчика, перебирая в голове расписание, хотя она и так знала его наизусть, но ей нужно было чем-то занять мозг, чтобы не думать о том, что её ждёт в новом учебном году — новые учителя, новые предметы, новые лица, а она не любила новое, она любила привычное, предсказуемое, понятное, и любое изменение выбивало её из колеи на несколько дней, пока она не привыкала и не встраивала это изменение в свою картину мира. Но что-то подсказывало ей, что эта новенькая — не просто изменение, а целый, блядь, катаклизм, который перевернёт всё с ног на голову, и Лариса не знала, радоваться ей этому или бояться, но одно она знала точно: скучно не будет. *** Первый урок был историей, и Лариса, как обычно, села на своё место — третья парта у окна, откуда был виден весь класс, и дверь, и даже кусок коридора, если дверь не закрывали, что случалось редко, но случалось, когда учительница была в хорошем настроении и хотела проветрить помещение. Она любила это место за обзор, за то, что могла наблюдать за всеми, кто входил и выходил, и за тем, кто садился рядом, а рядом с ней никто никогда не садился, потому что все знали: Лариса не любит, когда вторгаются в её личное пространство, и лучше не рисковать, если не хочешь получить в ответ колкое замечание или просто ледяной взгляд, который мог заморозить даже самого отчаянного болтуна. Учительница, пожилая женщина с вечно усталым лицом и седыми волосами, которые она собирала в пучок на затылке, начала перекличку, и Лариса слушала её вполуха, потому что знала, что перекличка — это просто формальность, и ничего интересного там не будет, пока не дойдут до новых фамилий. — Каширина Татьяна, — громко и отчётливо произнесла учительница, и в классе повисла тишина — такая внезапная и плотная, что можно было резать ножом, и даже самый шумный оболтус с последней парты, который обычно что-то жевал или перешёптывался с соседом, замер и уставился на дверь. Лариса подняла голову и посмотрела туда же. В дверях стояла девушка. Невысокая, коренастая, сбитая, как боксёр в лёгком весе, который не боится ни ударов, ни крови, ни боли, потому что привык к ним с пелёнок. Толстовка серая, застиранная, с капюшоном, который вечно съезжал набок, джинсы потёртые, на коленях дыры — не модные, не дизайнерские, а настоящие дыры, которые проделало время и многократная стирка, кроссовки грязные, шнурки развязаны, но она, казалось, не замечала этого или ей было плевать. Вся её внешность кричала: «Отвалите от меня нахуй, я не собираюсь вам нравиться, я не собираюсь под вас подстраиваться, я пришла сюда не дружить, я пришла сюда, блядь, учиться, но если кто-то решит, что может меня тронуть, то пожалеет». — Проходи, — сказала учительница, и в её голосе не было привычной сухости, а была какая-то неуверенность, даже, может быть, страх. — Садись на любое свободное место. Свободных мест было два: у окна, рядом с Ларисой, и у двери, рядом с батареей, от которой вечно воняло плесенью, потому что в школе уже лет пять не могли починить трубы, и все привыкли к этому запаху, как привыкают к запаху собственной квартиры, где живёшь с детства. Девушка — Татьяна, как назвала её учительница — медленно пошла по проходу, и все провожали её взглядами, но никто не смел смотреть слишком долго, потому что в её походке, в том, как она двигалась, было что-то хищное, опасное, как у зверя, который зашёл на чужую территорию и сразу начал отмечать, где выход, где можно спрятаться, а откуда лучше держаться подальше. Она выбрала место у окна. Рядом с Ларисой. Села, и воздух вокруг сразу стал другим — тяжёлым, густым, как перед грозой, когда небо темнеет, а птицы замолкают и прячутся по домам, потому что чувствуют, что сейчас что-то произойдёт, и лучше быть подальше от эпицентра. Татьяна положила на парту свои руки — большие, с крупными костяшками, с царапинами и ссадинами, которые ещё не зажили, и на одной из них Лариса заметила свежую кровь, запёкшуюся, но ещё не успевшую превратиться в корочку. — Ты чего уставилась? — вдруг спросила Татьяна, поворачиваясь к ней, и голос её был низким, хриплым, срывающимся на сип, как у человека, который много курит и много кричит, или у которого постоянно болит горло, но он не обращает на это внимания, потому что есть вещи поважнее. — Ничего, — спокойно ответила Лариса, не отводя взгляд и не меняя выражения лица. — Просто смотрю. — А нечего смотреть, блядь, — огрызнулась Татьяна, и в её голосе не было злости, скорее — усталость, как будто она уже тысячу раз говорила эти слова и ещё тысячу раз скажет, потому что люди — тупые создания, которые не понимают нормальных слов и на которые нужно либо орать, либо бить. — Я тебя не трогаю, ты меня не трогай, — пожала плечами Лариса, и отвернулась к окну, но краем глаза заметила, как Татьяна нахмурилась, как её брови сошлись к переносице, как она сжала челюсть, и на скулах заходили желваки — верный признак того, что внутри неё закипает злость, которую она пытается сдержать, но не потому, что боится последствий, а потому, что не хочет связываться с кем-то, кто не боится и не реагирует на её агрессию так, как она привыкла. Учительница начала урок, и Лариса сделала вид, что слушает, но на самом деле она слушала тишину справа от себя — тишину, которую нарушал только запах: дешёвый шампунь, сигареты, старое тело и что-то ещё, горькое и тяжёлое, как запах чужой беды, которая прилипла к коже и не отстирывается. Она знала, что этот разговор — не разговор, даже не стычка, а просто обмен любезностями, которые ничего не значат — был только началом. И что дальше будет только хуже. Или лучше. В зависимости от того, с какой стороны посмотреть.