Оголённый провод

Их вызвали к директору в пятницу, перед самым концом уроков, и эта пятница была такой же серой и тоскливой, как и все предыдущие дни, но для Ларисы она стала самой чёрной в её жизни — чёрнее, чем день, когда она узнала, что её мать пьёт не переставая, чёрнее, чем день, когда отец впервые поднял на неё руку, чёрнее, чем всё, что было до этого, потому что школа была единственным местом, где она чувствовала себя в безопасности, где она была не просто дочерью алкоголички, а ученицей, отличницей, той, кого хвалили учителя и ставили в пример другим. И теперь это отнимали. Директриса смотрела на них усталыми, равнодушными глазами и говорила что-то про моральный облик школы, про жалобы родителей, про то, что они порочат честь учебного заведения, и каждое её слово было как пощёчина, как удар под дых, как нож в спину, который вонзался медленно, с наслаждением, и Лариса сидела, сжавшись в комок, и чувствовала, как этот нож проворачивается у неё внутри, разрывая всё, что было ей дорого. — Вы исключены обе, — сказала директриса, и её голос был таким спокойным, таким обыденным, как будто она сообщала им, что на завтра отменены уроки физкультуры из-за морозов. — Решение вступит в силу с понедельника. Родителям уже сообщили. Татьяна не сказала ни слова. Она просто сидела, смотрела в одну точку и молчала, и её лицо было спокойным, почти красивым в этом спокойствии, но Лариса знала, что внутри Татьяны всё кипит, что она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, что она готова разорвать эту кабинет в клочья, но сдерживается, потому что если она сорвётся, то уже точно ничего не исправит. — Идите, — сказала директриса и отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Они вышли в коридор, и там, в пустом, холодном коридоре, где пахло хлоркой и чужими проблемами, Лариса не выдержала. Она прислонилась к стене, закрыла лицо руками и заплакала — не тихо, не сдерживаясь, а в голос, как плачут маленькие дети, у которых отняли самую любимую игрушку, и они не понимают, почему это произошло, и не знают, как жить дальше. Татьяна стояла рядом, смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Лариса раньше не видела — растерянность, страх, беспомощность. Она не знала, что делать с чужими слезами, потому что в её жизни никто никогда не плакал рядом с ней — ни мать, которая пила и била, ни отчим, который был вечно злым и молчаливым, ни подруги, которых у неё никогда не было. — Лар, — сказала она, и её голос был таким тихим, таким неуверенным, что Лариса сначала не поняла, что это Татьяна её позвала. — Лар, не плачь, пожалуйста, не надо. — Мы исключены, — выдохнула Лариса, и её голос дрожал, и слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить, не могла взять себя в руки, потому что всё, во что она верила, всё, что давало ей силы жить, рухнуло в один момент. — Меня выгнали из школы. Из единственного места, где я была нужна. — Ты нужна мне, — сказала Татьяна, и эти слова прозвучали так неожиданно, так неловко, что Лариса на секунду забыла, что плачет, и подняла на неё свои красные, опухшие глаза. — Что? — Ты нужна мне, — повторила Татьяна, и её лицо стало красным, как будто она признавалась в чём-то постыдном, и ей было стыдно, но она не могла остановиться, потому что если она сейчас замолчит, то Лариса продолжит плакать, а Татьяна не выносила чужих слёз, не умела с ними справляться, и единственное, что она могла сделать, это сказать правду, даже если эта правда была глупой и нелепой. — Мне плевать на школу. Мне плевать на эти дурацкие уроки и на этих тупых учителей. Но мне не плевать на тебя. Она замолчала, потому что не умела говорить красиво, не умела подбирать слова, не умела выражать свои чувства так, как это делают люди в книгах и фильмах. Она умела только бить и защищаться, и сейчас, стоя перед плачущей Ларисой в пустом школьном коридоре, она чувствовала себя беспомощной, как ребёнок, который потерялся в лесу и не знает, где выход. — Ты дура, — сказала Лариса, вытирая слёзы и чувствуя, как внутри неё постепенно утихает боль, и на смену боли приходит что-то другое — тёплое, странное, похожее на надежду, которую она считала потерянной навсегда. — Я знаю, — ответила Татьяна, и она не улыбнулась, потому что улыбаться было нечему, но в её глазах зажёгся тот самый огонь, который Лариса видела в ней каждый раз, когда они смотрели друг на друга, и этот огонь согревал, и этот огонь обещал, что всё будет хорошо, даже если сейчас всё было плохо. — И что теперь? — спросила Лариса, когда слёзы наконец высохли, и она смогла дышать ровно, и голос перестал дрожать. — Не знаю, — честно ответила Татьяна. — Но мы вместе. И мы что-нибудь придумаем. — Ты правда думаешь, что мы что-то придумаем? — Правда, — сказала Татьяна, и она сказала это так уверенно, так твёрдо, что Лариса поверила, не потому что Татьяна была сильной или умной, а потому, что она сама нуждалась в этой вере, и без неё она бы просто упала и не смогла подняться. Они стояли в пустом, холодном коридоре, и держались за руки, и им было страшно, потому что будущее было тёмным и неизвестным, и они не знали, что их ждёт — может, новая школа, может, работа, может, драки и скандалы, а может, ничего, пустота и отчаяние. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе, и это было важнее всего, потому что вместе можно было пережить всё — и исключение, и слухи, и злые языки, и родителей-алкоголиков, и этот серый, душный город, который давил на них своей тяжестью. *** Они вышли из школы, и Лариса остановилась на крыльце, чувствуя, как ноги не хотят идти дальше, потому что если она сделает ещё один шаг, то окажется на пути к дому, а дом сейчас был страшнее школы, страшнее директрисы, страшнее всех этих сплетен и оскорблений, потому что дома её ждала мать — пьяная, злая, готовая рвать и метать, потому что для неё исключение дочери из школы было не горем, а личным оскорблением, поводом для очередного скандала и очередной пьянки. — Я не могу, — сказала Лариса, и её голос был таким тихим, таким сломанным, что Татьяна, которая уже сделала несколько шагов вперёд и курила, не оборачиваясь, остановилась и повернулась к ней. — Чего? — Я не могу идти домой, — повторила Лариса, и её глаза снова наполнились слезами, и она ненавидела себя за эту слабость, за то, что не может быть сильной хотя бы сейчас, когда Татьяна смотрит на неё, но ничего не могла с собой поделать. — Мать там, она меня убьёт. Отец... они все знают. Я не могу. Татьяна смотрела на неё несколько секунд, потом затушила сигарету о перила и подошла ближе. — Тогда не ходи, — сказала она, и это было сказано так просто, так обыденно, как будто она предлагала не идти в магазин за хлебом, а не бросать дом и семью на произвол судьбы. — Куда я пойду? — Лариса посмотрела на неё, и в её глазах была такая безнадёжность, такая тоска, что Татьяна почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось — не боль, нет, боль была слишком привычной, а что-то другое, то, что она не умела называть. — Ко мне, — ответила Татьяна, и она сказала это так, будто у неё был дом, а не съёмная комната в квартире, где жили ещё какие-то люди, которых она не знала и знать не хотела, и где пахло кислыми щами и чужой бедой. — Поживёшь у меня, сколько надо. Не впервой. Лариса хотела сказать, что это не выход, что так нельзя, что она не может обременять Татьяну своими проблемами, но слова застряли в горле, потому что на самом деле она хотела только одного — спрятаться где-нибудь, где её никто не найдёт, где не будет этих злых, осуждающих взглядов, где не надо будет ничего объяснять и оправдываться. — Ты уверена? — спросила она, и её голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Уверена, — ответила Татьяна, и она даже не улыбнулась, потому что улыбаться было нечему, но в её глазах загорелся тот самый огонь, который Лариса видела в ней каждый раз, когда они смотрели друг на друга, и этот огонь согревал, и этот огонь обещал, что всё будет хорошо, даже если сейчас всё было плохо. Они пошли к Татьяне э, не разговаривая, не держась за руки, просто шли рядом, и их плечи почти касались, и это маленькое, почти незаметное прикосновение было важнее любых слов. Город был серым, грязным, засранным, как и всегда, и люди, которые попадались им навстречу, смотрели сквозь них, как сквозь пустое место, потому что в этом городе никому не было дела до чужих проблем, и это было хорошо, потому что сегодня Лариса не хотела, чтобы на неё смотрели. Квартира, где жила Татьяна, находилась на окраине, в старом, обшарпанном доме, где лифт не работал уже лет десять, а на стенах в подъезде красовались надписи, которые никто не закрашивал, потому что всем было насрать. Лариса шла за Татьяной, поднималась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто ноги налились свинцом, а в голове шумело, и она не знала, шумит ли это у неё в голове или это просто ветер гуляет в разбитых окнах подъезда. Татьяна открыла дверь ключом, который вечно заедал, и пропустила Ларису вперёд. Комната была маленькой, заставленной старой, дешёвой мебелью, и пахло здесь сигаретами и чем-то кислым, напоминающим о том, что в этой комнате живут люди, у которых нет денег на нормальную жизнь. — Располагайся, — сказала Татьяна, кивнув на кровать, на которой валялись какие-то вещи, и Лариса села на край, чувствуя, как пружины впиваются в бёдра, и как постельное бельё пахнет чужим потом и чужими слезами. — А где твои... ну, с кем ты живёшь? — спросила Лариса, оглядываясь по сторонам. — На работе они, — ответила Татьяна, плюхаясь на стул напротив и закуривая, хотя в комнате было душно и без того. — Придут поздно. Им насрать, кто тут будет. Ты главное — не шуми. Лариса кивнула и замолчала. Она сидела на краю чужой кровати, в чужой комнате, в чужой жизни, и чувствовала себя такой потерянной, такой ненужной, такой пустой, что ей хотелось провалиться сквозь землю и никогда не просыпаться. Татьяна смотрела на неё, курила и молчала, и её молчание было не тяжёлым, не давящим, а каким-то терпеливым, что ли, как будто она ждала, когда Лариса сама заговорит, когда сама решит, что ей нужно. — Что я теперь буду делать? — спросила Лариса, и её голос был таким тихим, что Татьяна едва расслышала слова. — Без школы. Без дома. Безвсего. — Жить будешь, — ответила Татьяна, и её голос был жёстким, как сталь, но в этой жёсткости не было злости, была только уверенность, которую Лариса не чувствовала в себе. — Как все, как я живу. Как миллион людей живут без школы и без дома. — Я не умею, как ты, — Лариса подняла на неё глаза, и в этих глазах были слёзы, которые она сдерживала из последних сил. — Ты нужна мне, — продолжала Татьяна, и её голос стал тише, как будто она боялась, что кто-то услышит её слова и засмеётся. — Чтобы я не сорвалась, чтобы я не убила кого-нибудь. Она замолчала, потому что не умела говорить красиво, не умела подбирать слова, не умела выражать свои чувства так, как это делают люди в книгах. Она умела только бить и защищаться, и сейчас, сидя в своей маленькой, грязной комнате, перед девушкой, которая плакала и боялась идти домой, она чувствовала себя беспомощной, как ребёнок, который впервые увидел море и не знает, как в него войти. — Ты правда так думаешь? — спросила Лариса, и её голос дрожал. — Правда, — ответила Татьяна, и она сказала это так твёрдо, так уверенно, что Лариса поверила — не потому, что Татьяна была сильной или правдивой, а потому, что она сама нуждалась в этой вере, и без неё она бы просто рассыпалась на мелкие осколки, которые никто не сможет собрать. Лариса взяла Татьяну за руку — просто так, без слов, без объяснений, просто потому, что ей нужно было почувствовать тепло, почувствовать, что она не одна, что есть кто-то, кто держит её и не даёт упасть. Татьяна не отстранилась. Она сидела, смотрела на их переплетённые пальцы и молчала, и это молчание было громче любых слов, и в этом молчании было обещание, что завтра будет новый день, и они встретят его вместе, и, может быть, он будет не таким страшным, как сегодняшний. — Спасибо, — прошептала Лариса, и Татьяна пожала плечами, потому что не знала, как принимать благодарность, и всегда чувствовала себя неловко, когда кто-то говорил ей спасибо. — Не за что, — ответила она. — Ты моя... ты не чужая. Они сидели на кровати, держались за руки, и им было страшно, потому что будущее было тёмным и неизвестным, и они не знали, что их ждёт — может, новая школа, может, работа, может, драки и скандалы, а может, ничего, пустота и отчаяние. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе, и это было важнее всего, потому что вместе можно было пережить всё — и исключение, и слухи, и злые языки, и родителей-алкоголиков, и этот серый, душный город, который давил на них своей тяжестью. А потом Татьяна встала, подошла к шкафу, достала оттуда две банки пива — последние, наверное, — и протянула одну Ларисе. — Давай, — сказала она, открывая свою банку и делая глоток. — За новый день. Или за новый пиздец. Не важно. Лариса усмехнулась сквозь слёзы, открыла банку и сделала глоток — пиво было тёплым и горьким, но сейчас это было самое вкусное пиво в её жизни, потому что она пила его не одна, а с Татьяной, и это было началом чего-то нового, чего-то страшного, но, может быть, и хорошего. Они сидели на кровати, пили пиво, курили, и им было плевать на весь мир, на слухи, на школу, на будущее. Потому что сейчас они были вместе, и это было важнее всего.