До последнего вдоха

      Впервые это случилось ещё до того, как мир сошёл с ума. До Фронта Освобождения, до битвы с ВЗО, до того момента, когда он получил второй шанс на жизнь. Тогда всё было почти невинно: они только начинали неуклюжее сближение после всего дерьма, что наворотили друг другу, и Кацуки впервые за долгое время позволил себе думать, что между ними может быть что-то, кроме вражды и чувства вины.       В тот вечер они сидели на крыше общежития. Изуку рассказывал о какой-то новой технике, которую разрабатывал, и ветер трепал его тёмно-зелёные волосы. Кацуки не слушал. Он смотрел. Просто смотрел на то, как двигаются его губы, как зажигаются глаза, когда он увлекается, и в груди вдруг что-то дрогнуло. Не больно. Скорее, как первый раскат далёкого грома, предчувствие бури. Он кашлянул в кулак, чтобы скрыть внезапное смущение, и почувствовал на языке металлический привкус. На ладони осталось крошечное алое пятнышко. — Каччан? Ты в порядке? — Изуку обернулся, и в его голосе была та самая тревожная забота, которую Кацуки ненавидел всей душой. — Заткнись, Дек- Изуку, — рявкнул он, сжигая улику микроскопическим взрывом. — Просто пылью подавился.       Он списал это на лопнувший сосуд. Перетренировался. Не выспался. Но семя уже было посажено. Дороги назад для него не было.

***

      Война перемолола их всех, но Кацуки она перемолола дважды. Первый раз, когда он умер. Или почти умер, пробитый насквозь, захлёбываясь собственной кровью, с одной-единственной мыслью в угасающем сознании: «Только бы этот придурок выжил». Второй раз, когда он выжил сам и увидел, что Деку снова готов жертвовать собой. В тот момент, глядя на израненного, но живого Изуку, он впервые испытал нечто настолько сильное, что это не укладывалось в привычные категории ярости или соперничества. Это было похоже на благодарность, смешанную с ужасом потери, и оно требовало выхода.       Выход нашёлся. Только не тот, которого он ждал.       После финальной битвы их отношения начали возвращаться в русло дружеских. Настоящих, не отравленных детскими обидами. Изуку совсем перестал вздрагивать от его голоса, они спорили о тактиках, тренировались вместе, смотрели фильмы по вечерам, и в редкие моменты тишины Кацуки чувствовал себя почти счастливым. Почти, потому что именно тогда, когда всё наладилось, его тело начало предавать.       Сначала это были просто приступы кашля, которые он умело прятал за привычной агрессией. Рявкнет, отвернётся, и никто не заметит, как он судорожно сглатывает кровь. Но с каждым днём становилось хуже. Он просыпался по ночам от того, что не мог вдохнуть: лёгкие словно набили колючей проволокой, и каждый вдох давался с усилием, будто через мокрую ткань. Проходя иногда по ночам мимо комнаты Изуку (первый раз случайно, а потом уже не мог себя остановить, но и зайти не решался), он слушал, тот стонет во сне. Ему снились кошмары, где Кацуки лежит мёртвый. От этих звуков грудь сжимало до спазмов, и тогда Кацуки начал замечать закономерности.       Рядом с Деку дышать становилось легче. Не хорошо, не нормально, но легче. Словно кто-то ослаблял удавку на его горле. Когда Изуку смотрел на него, обращался к нему, случайно касался плеча, боль притуплялась, отступала к границам сознания. Но стоило кому-то другому подойти слишком близко к Изуку, той же Круглолицей, которая вечно маячила рядом со своей дурацкой улыбкой, или Двумордому, который имел наглость быть его напарником на спарингах, как в груди Бакуго взрывался настоящий пожар. Корни внутри приходили в движение, царапая лёгкие изнутри, и он едва успевал сбежать в укромное место, чтобы выкашлять кровь вперемешку с тем, что даже боялся называть.       Первый лепесток он увидел спустя месяц после окончания войны. Сидел на полу своей комнаты, сжимая в кулаке влажный, измятый кусочек бледно-оранжевого цвета с рваными краями, и смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Лепесток был тёплым от его собственной крови и каким-то до омерзения живым. Сомнений больше не осталось: это не простуда, не осложнение после ранений. Это ханахаки — фантастическая болезнь, о которой он читал в отчётах по аномальным причудам. Цветы, прорастающие в лёгких от безответной любви.       Он, Бакуго Кацуки, будущий Номер Один, человек, который поклялся никогда не проявлять слабость, влюбился, как сопливый школьник, в того самого придурка, которого травил с детства. И теперь его собственное тело пожирало себя изнутри в наказание за эту невысказанную, унизительную, невозможную правду.       Недели ушли на поиски информации. Кацуки действовал в одиночку, как всегда, когда дело касалось того, что он считал своей личной проблемой. Ни Киришима, ни родители, ни тем более Деку не должны были знать. Он читал медицинские справочники, часами просиживал на подпольных форумах, где обсуждали причуды, поражающие тело на эмоциональном уровне. И чем больше он узнавал, тем мрачнее становилась картина.       Когда боль стала несовместимой с жизнью, Кацуки понял, что дальше откладывать нельзя. Он не мог больше прятать приступы на тренировках, не мог делать вид, что всё в порядке, когда каждое утро просыпался с ощущением, будто в груди набили стекловаты. Пора было обратиться к единственному взрослому, которому он ещё доверял, и который не стал бы задавать лишних вопросов.       При помощи полиции хозяина причуды вычислили быстро: некий гражданский с латентной способностью, которая активировалась бессознательно и поражала людей с неразделёнными чувствами. Проблема была в другом: он погиб во время обвала в Джаку-Сити, за несколько дней до финальной битвы. Его причуда больше не действовала, но корни в лёгких Кацуки уже проросли слишком глубоко и существовали автономно, подпитываясь его собственными эмоциями.       В итоге, оставалось два выхода. Первый — хирургическое удаление корней. Такую операцию не проводил никто: теоретически она могла спасти жизнь, но с большой вероятностью повредила бы лёгкие настолько, что он больше никогда не смог бы использовать свою причуду в полную силу. Никаких взрывов, никакого Номера Один. Второй выход — взаимность. Если объект чувств ответит искренне, цветы исчезнут сами, растворившись без следа.       Кацуки перечитал это предложение раз десять, сидя в кабинете Цукаучи рядом с Айзавой. «Если объект чувств ответит искренне». Он представил, как подходит к Деку и говорит: «Эй, придурок, я тут, кажется, люблю тебя так, что цветами блюю». Представил выражение лица Изуку: сначала непонимание, потом шок, потом, возможно, жалость. Или, что ещё хуже, неловкая попытка ответить из чувства долга. «О, Каччан, я... я ценю тебя, правда...» От одной этой мысли его затошнило сильнее, чем от любых цветов.       Нет. Он скорее сдохнет, чем поставит под угрозу то, что они с таким трудом построили. — Операция — это смертельный риск, — произнёс наконец Айзава, откидываясь на спинку стула. — Даже если найдётся хирург, способный её провести, шанс сохранить лёгкие в функциональном состоянии ничтожно мал. Ты это понимаешь, Бакуго? — Понимаю, — отрезал он. — Тогда почему ты не рассматриваешь второй вариант? Тот, кто вызвал у тебя такие чувства, ты хотя бы допускаешь мысль, что он мог бы ответить?       В груди болезненно сжалось. — Нет, — сказал Кацуки тихо, но твёрдо. — И вы не скажете ему ни слова. Я сам разберусь.       Айзава долго смотрел на него. Оценивал, кажется. — У тебя неделя, — сказал он наконец. — Мы попробуем найти специалиста, который возьмётся за операцию. Но если ты не примешь решение, или если ситуация станет критической, я вмешаюсь. Независимо от твоего согласия.       Кацуки кивнул и вышел из кабинета. В коридоре его скрутил очередной приступ, и он успел добежать до туалета, прежде чем из горла хлынули лепестки. Прислонившись лбом к холодному кафелю, он думал о том, что смерть под ножом хирурга была бы почти милосердной по сравнению с тем, что ждало его в случае признания.       Он не мог потерять Деку. После всего, через что они прошли, он скорее согласился бы снова умереть на том поле боя, чем увидеть в зелёных глазах страх, разочарование или отвращение. А теперь у него была неделя, чтобы выбрать между смертью тела и смертью всего, что делало эту жизнь выносимой.

***

      Изуку тоже не был слепым. Он видел слишком много, и именно это бесило Кацуки больше всего. В последние недели Деку стал смотреть на него иначе, с аналитической пристальностью, с которой разбирал боевые стили противников. Кацуки ловил эти взгляды на тренировках, в столовой, в общей гостиной по вечерам. Изуку что-то подозревал.       Однажды вечером он зашёл в комнату Кацуки просто так, чтобы обсудить расписание патрулей на следующую неделю. Кацуки, отвлёкшись на крики Киришимы из коридора, на секунду отвернулся, а когда обернулся, заметил, что взгляд Изуку задержался на мусорной корзине. Там, под скомканными бумагами, лежала салфетка с бурыми пятнами и прилипшим к ней лепестком. Изуку ничего не сказал, но его лицо на мгновение окаменело, и Кацуки понял, что проиграл.       После этого Деку начал следить за ним. Осторожно, ненавязчиво, как и всё, что он делал. Чаще оказывался рядом, когда у Кацуки случались приступы. Предлагал воду, делая вид, что ничего не замечает. И однажды ночью, когда Кацуки в очередной раз проснулся от удушья и вышел на кухню за водой, он столкнулся с Изуку в коридоре. Тот стоял, привалившись к стене, и явно ждал его. — Каччан, — тихо сказал он. — Поговори со мной. Пожалуйста. В лунном свете его глаза казались почти чёрными. Кацуки молча прошёл мимо, не удостоив его даже взглядом. Но внутри всё перевернулось, потому что в голосе Деку он услышал то самое отчаяние, которое узнавал в себе. Изуку боялся за него. И это было хуже всего.       Тот вечер начался как самый обычный. Общая гостиная была полна народа: Киришима и Каминари резались в приставку, Яойорозу читала книгу, Кацуки сидел в своём любимом кресле с учебником по тактике, который не читал уже полчаса. Его внимание было приковано к дивану, где расположились Изуку и Урарака.       Они обсуждали какую-то новую гравитационную технику. Урарака смеялась, наклоняясь ближе к Деку, чтобы показать схему на планшете. Её пальцы то и дело касались его руки, плеча, запястья. Лёгкие, почти невинные касания, от которых у Кацуки темнело в глазах. Изуку улыбался ей в ответ, тепло и открыто, так, как не улыбался почти никому, и что-то внутри Бакуго медленно, неотвратимо ломалось.       Почему она? Почему она всегда рядом? Что он в ней видит? Она даже не знает его так, как знает Кацуки. Она не держала его за руку в больничной палате после всего. А он держал. Он был там. Всегда был.       Мысли жгли хуже кислоты. Кацуки чувствовал, как стебли внутри приходят в движение, ползут вверх по горлу, перекрывая дыхательные пути. Урарака рассмеялась очередной шутке Изуку и положила руку ему на плечо, совсем близко к шее. Изуку не отстранился, наоборот, наклонился ещё ближе, чтобы рассмотреть что-то на экране.       Всё. Точка невозврата.       Кацуки резко встал. Кресло с грохотом отъехало назад, и несколько голов обернулись в его сторону. Он не заметил этого. Он видел только дверь, путь к спасению, к месту, где можно было выплюнуть эту проклятую зелень без свидетелей. Почти бегом он бросился в коридор, затем вверх по лестнице, на второй этаж, где в дальнем крыле был редко используемый туалет. Запер дверь, рухнул на колени перед унитазом — и только тогда позволил себе сломаться.       Из горла хлынуло. Не кашель, настоящий поток. Кровь, слюна, оранжевые лепестки и целые бутоны, наполовину распустившиеся, с острыми краями, царапающими пищевод. Кацуки задыхался. Он хватал ртом воздух, но вместо кислорода в лёгкие лезли только новые стебли, растущие прямо сейчас, в это мгновение, подпитываемые ревностью и отчаянием. Боль была такой, что перед глазами плыли красные круги.       Он засунул пальцы в рот, пытаясь вытащить хотя бы один стебель, но они словно вросли в плоть. Каждое движение вызывало рвотный позыв и новую волну боли. «Я не хочу умирать», — мелькнула мысль, и это было странно, потому что ещё утром он был почти готов к операции. Но сейчас, на коленях в луже собственной крови, с цветами, рвущимися наружу из горла, он вдруг остро, животно понял: он хочет жить. Хочет. Не так.       Дверь туалета с грохотом распахнулась. Кацуки даже не услышал шагов, только этот звук, и через секунду чьи-то руки схватили его за плечи, резко дёрнули вверх, отрывая от пола. — Каччан! Господи, Каччан!       Голос Изуку. Его лицо было белым как мел, с расширенными от ужаса зрачками. Он смотрел на Кацуки так, как смотрел тогда, на поле боя. — Нет, нет, нет, нет, нет... — бормотал Изуку, пытаясь удержать Кацуки в вертикальном положении. Руки у него дрожали, но хватка была стальной. — Что это? Это ханахаки, да? Я ведь понял тогда, потом читал про это! Кто?! Скажи мне, кто это?! Мы придумаем что-нибудь!       Кацуки попытался оттолкнуть его, но сил не было. Он только мотнул головой, из горла вырвался новый поток крови. Изуку, не отпуская его, оглядел помещение: кровавые разводы на кафеле, разбросанные лепестки, бутоны в луже крови. — Это цветы... Каччан, ты... — он осёкся. Его взгляд метнулся обратно к лицу Кацуки, и в нём начало проступать понимание. — Ты умираешь. Ты умираешь, и ты мне ничего не сказал?! — Уйди... — прохрипел Кацуки. — Пошёл... вон... — Нет! — Изуку встряхнул его, и от этого движения боль на мгновение стала невыносимой. Кацуки застонал. — Я не уйду! Ты слышишь меня?! Я уже один раз смотрел, как ты умираешь, и я не переживу это снова!       Он говорил что-то ещё, быстро, сбивчиво, но Кацуки почти не различал слов. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. И вдруг, тепло. Изуку, в отчаянной попытке удержать его, прижал ладонь к его щеке, стирая кровь. Его пальцы скользнули по скуле, по шее, и в этот момент произошло чудо: боль отступила. Не ушла совсем, затаилась, сжалась до размеров уголька. Кацуки судорожно вдохнул, первый настоящий вдох за последние несколько минут.       Изуку замер. Его ладонь всё ещё лежала на Кацуки. Он смотрел прямо в глаза, и в его взгляде страх медленно уступал место чему-то ещё. Осознанию. — Тебе легче, — прошептал он. — Когда я тебя касаюсь, тебе легче. Почему..?       Кацуки молчал. Он не мог говорить, даже если бы хотел. Всё, что он мог — это смотреть на Изуку и ждать, когда тот сложит два и два.       И Изуку сложил. Его рука дрогнула, но не отстранилась. — Это я, — сказал он, и это был не вопрос. — Это из-за меня. Каччан... это всё из-за меня.       В голосе Деку было столько всего, боль, ужас, надежда, неверие, что у Кацуки защипало в глазах. Он хотел закричать «Нет, придурок, не льсти себе!», хотел отпихнуть его, сбежать, провалиться сквозь землю. Что угодно, лишь бы не видеть это выражение на его лице. Но тело не слушалось. Из горла вырвался только новый приступ кашля, и вместе с ним признание. — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор. — Доволен? Это ты. Всегда был ты. А теперь проваливай и дай мне сдохнуть спокойно.       Он попытался высвободиться, но ноги подкосились, и он рухнул бы на пол, если бы Изуку не подхватил его. В следующий миг Деку прижал его к себе, сильно, до хруста рёбер, и поцеловал.       Это не было похоже на романтический момент из фильма. Это был отчаянный, почти грубый поцелуй загнанного в угол человека. Губы Изуку были солёными от слёз, а хватка на плечах Кацуки почти болезненной, как будто он боялся, что его вырвут из рук. Кацуки дёрнулся в последней инстинктивной попытке сопротивления, но тело предало его и в этом: оно обмякло, подаваясь навстречу.       И тогда внутри что-то разжалось.       Корни, стебли, бутоны, колючки — всё, что росло в его лёгких месяцами, растворилось в одно мгновение, как будто никогда там не существовало. Кацуки почувствовал, как воздух хлынул в лёгкие свободно, до самого дна, и это было так оглушительно, так невыносимо хорошо после месяцев медленного удушья, что его мозг просто не выдержал перегрузки. Шок от признания, боль, кровопотеря, и теперь ещё и резкое, как удар, насыщение кислородом. Перед глазами вспыхнула белизна, и он провалился в темноту, успев почувствовать только одно: руки Изуку, которые не дали ему упасть.       Сознание возвращалось урывками. Сначала голоса, приглушённые, как сквозь вату. «...пульс стабильный... лёгкие чистые... невероятно...» Потом ощущение мягкой поверхности под спиной. Своя кровать. Запах нитроглицерина, знакомый с детства. И тишина.       Когда Кацуки наконец разлепил веки, в комнате было темно. За окном стоял серый предрассветный час, время, когда мир ещё колеблется между ночью и утром. Он попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом: тело ломило, как после многочасовой битвы, а в горле першило так, будто он наглотался песка. Но дышалось легко. Свободно. — Очнулся? — голос Айзавы раздался откуда-то слева.       Кацуки скосил глаза. Учитель сидел на стуле в углу комнаты, сложив руки на груди. Вид у него был уставший, но спокойный. — Сколько я... — голос у Кацуки был хриплым, как наждак. — Около вочьми часов. Исцеляющая Девочка уже осмотрела тебя. Лёгкие чистые, никаких следов корней или цветов. Ты полностью здоров, — Айзава сделал паузу. — Физически.       В воздухе повисла недосказанность. Кацуки отвернулся к стене. Он помнил всё: туалет, кровь, лицо Изуку, признание, поцелуй. Особенно поцелуй. От воспоминания к щекам прилила кровь, и он был рад, что в комнате темно. — Деку... — начал он и осёкся. — Сейчас в коридоре, пошёл за водой. Мальчишка не спал всю ночь, — Айзава поднялся со стула. — Я дам тебе совет, Бакуго, и ты волен его не слушать. Но я скажу. Он тоже рисковал всем, спасая тебя, но твоя жизнь для него была важнее любых последствий. Подумай об этом, когда будешь решать, что делать дальше.       Учитель направился к двери. — Он войдёт через минуту. Не советую кричать на него, он и так на взводе. И... — Айзава обернулся. — Рад, что ты жив, Бакуго.       Дверь закрылась. Кацуки остался один в тишине, нарушаемой только биением собственного сердца где-то в горле.       Изуку вошёл тихо, почти крадучись. Кацуки услышал, как скрипнула дверь, как шаги приблизились к кровати, как замерли. Он, не оборачиваясь, продолжал смотреть в стену, потому что боялся. Впервые за долгое время он честно признался себе, что ему страшно. Страшно увидеть выражение лица Деку. Страшно услышать то, что он скажет. Страшно, что всё это было ошибкой, импульсом, минутным порывом, о котором Изуку уже жалеет. — Ты как? — голос Деку был хриплым, надтреснутым. — Жить буду, — ответил Кацуки, не поворачиваясь. — Проваливай. — Нет.       Одно тихое, но твёрдое слово. Таким тоном Изуку говорил только тогда, когда дело касалось жизни и смерти. Кацуки, наконец, посмотрел на него.       Изуку стоял у кровати, сжимая кулаки. Глаза у него были красными от слёз, губы сжаты в тонкую линию, а плечи вздрагивали от едва сдерживаемых эмоций. Он выглядел одновременно разбитым и решительный. — Так не пойдёт, — сказал он, и голос его дрожал, но не срывался. — Поговори со мной, Каччан. Ты мне должен по крайней мере это.       Кацуки подавил в себе язвительность, чувствовал, что спорить сейчас не выйдет, и сел на кровати, морщась от боли в мышцах. Двигаться было трудно, но он справился. Теперь они смотрели друг на друга, оба измученные, оба на грани, но по разным причинам. — Ты даже не попробовал со мной поговорить раньше, — начал Изуку, и каждое слово впивалось в Кацуки раскаленным кинжалом. — Ты готов был умереть на операции, но не сказать мне. Ты понимаешь, что я чувствовал, когда увидел тебя там, на полу? Я уже видел тебя мёртвым, Каччан. Я видел это в своих кошмарах каждую ночь. Я просыпался с криком, потому что мне снилось, как ты лежишь на земле и не дышишь. А ты всё это время задыхался в своей комнате и молчал! Почему ты ничего мне не сказал?!       Он сорвался на крик, и в этом крике было столько боли, что у Кацуки перехватило дыхание, на этот раз просто от эмоций. — Я не мог снова все разрушить, - с трудом вытянул он из себя. — Ты думал, что твои чувства разрушат нашу дружбу? — продолжил Изуку, и теперь по его щекам текли слёзы. Он не вытирал их. — Какую дружбу, Каччан? Ты тот, ради кого я старался всё детство. Ты тот, кому я хотел доказать, что чего-то стою. Ты тот, кого я боялся потерять больше всего на свете. И ты правда думал, что какое-то признание может это разрушить?!       Кацуки молчал. Каждое слово било наотмашь, разбивая броню, которую он строил годами. Ему хотелось отвернуться, сбежать, спрятаться, но он не мог. Не перед этим лицом, не перед этими слезами. — Я боялся, — сказал он наконец, и собственный голос показался ему чужим. — Что ты будешь смотреть на меня с жалостью. Или решишь, что должен ответить мне из чувства долга. Как ты обычно делаешь, жертвуешь собой ради других. Я не хотел быть очередным человеком, которого ты спасаешь.       Изуку покачал головой. Медленно, недоверчиво. — Ты идиот, — прошептал он. — Ты думаешь, я побежал за тобой в тот туалет, потому что хотел «спасти» тебя? Я побежал, потому что испугался. Потому что я не мог дышать сам, когда видел, что с тобой что-то не так. Потому что я... — он запнулся, словно слова застряли в горле. — Потому что я тоже не хочу тебя терять. Не как друга. Не как соперника. А как... тебя.       Тишина. Долгая, вязкая, наполненная только их дыханием и светом занимающегося за окном рассвета. — Ты хоть допускал мысль, — Изуку шагнул ближе и сел на край кровати, — что я тоже мог чувствовать что-то? Да, после всего, что было между нами, я думал, что не имею права. Что ты никогда не простишь меня за то, каким слабаком я был. Но когда я увидел тебя там, в крови, я понял...       Он не договорил. Просто взял Кацуки за руку, осторожно, почти робко, как будто тот мог отдернуть её в любой момент.       Кацуки не отдернул. Он смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как к глазам подступает влага. Это было нестерпимо, неправильно, унизительно. И в то же время единственно верно. — Мы всё испортим, — прошептал он. — Не испортим, — Изуку сжал его пальцы. — Мы просто попробуем.       И Кацуки, впервые в жизни не сумев найти слов для достойного ответа, просто кивнул. А потом, сам не понимая, что делает, потянул Изуку на себя, неуклюже утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Плечи дрожали, и он ненавидел себя за эту слабость, но не мог остановиться. Изуку крепко обнял его в ответ, но теперь в этом жесте не было отчаяния. Только тепло и безмерное, ошеломляющее облегчение. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Изуку куда-то в макушку Кацуки. — Наверное, всегда любил. Просто не знал, как это назвать.       Кацуки всхлипнул, коротко, уткнувшись в его плечо. А потом выдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом без боли, а сердце колотится в груди свободно, без колючек, без стеблей, без страха.       Солнце поднялось над горизонтом и залило комнату золотым светом. Новый день. Первый день всего остального.