Пустошь

Странная была земля. Твёрдая, холодная, пыльная. Трава, конечно, растёт, да и леса есть. Дубовые. Наполовину вырубленные – надо же было из чего-то построить эти низкие, убогие дома. Немного: Минхо насчитал около двадцати. Всего две улицы, площадь да сожжённые храмы на обочине. Совсем не похоже на нечто, что стоило завоёвывать. – Мы несём Веру в этот мир, сын мой, – отец, сидящий на здешнем троне, смотрелся смешно. Чёрные от копоти стены в этой низкой избе да деревянный пол уплощали его и делали похожим на чёрта из детских сказок. Толстого, глупого и непременно злого. Минхо не хотелось подчиняться такому отцу, но нарываться на наказание – глупо: – Да, отец, – он склонил голову. Дубовые колечки складывались в бесконечный узор. Напоминало мозаику дворца. Минхо закусил губу и аккуратно, благочестиво спросил. – Могу ли я узнать, как скоро мы вернёмся домой? – Как только отпразднуем свадьбу, – отец хрипло рассмеялся, а Минхо напрягся. – Чью, отец? – он не поднял взгляд, но сжал руку в кулак. – Твою, конечно. Минхо вздрогнул. Они же выиграли. За что ему жена? Он поднял голову, и отец, вздохнув, начал объяснять: – Победы надо закреплять династически, сын мой, – он скучающе склонил голову на бок, – не волнуйся, это нужно для них, а не для нас, – Минхо нахмурился, – здешним людям нужно видеть, что их власть сдалась, а на родине ты сможешь выдать её за служанку и ни в чём себе не отказывать. – И что, в каждой деревушке будем мне жену сватать? – Минхо приподнял бровь, с трудом удержавшись от ядовитого «а почему не тебе». – Эта последняя, – отец подпёр голову сжатым кулаком и зевнул, – здешняя семья – самая древняя, и когда мы сломим её, нам покорится… – он выждал несколько секунд и расплылся в широкой улыбке довольного кота, – всё, Минхо. – Как скажете, отец, – Минхо склонил голову. В политике отец разбирался лучше. И абсолютно точно хотел как лучше. Методы воспитания у него, конечно, жёстковаты, но он всегда желал единственному сыну добра. А ещё земель и женщин. Периодически Минхо думал, что отец самоутверждается за его счёт, но не мог не признавать: вино, золото, лучшее оружие и самые красивые женщины – хорошая награда за успехи в науке «достойный сын». Сложная, на самом деле, наука. Иногда очень сильно хотелось взбрыкнуть, сказать «нет», забросить Хёнджина на седло и ускакать домой. К привычным ваннам, солнцу и прекрасным мозаикам, по которым Минхо настолько соскучился, что те начали ему сниться. А ещё хотелось старой доброй попойки, чтобы гулять всю ночь, наслаждаясь теплотой звёзд и смеяться-смеяться-смеяться, забыв ужасы войны. Впрочем, этим можно и сегодня заняться – пир после сватовства обещали дивный. Минхо повёл плечами и поправил кафтан. – Бр-р, – Хёнджин поёжился, только взглянув на друга, – утешайся тем, что на твоей невесте вообще один слой одежды будет. – Я наследный принц великой династии, – Минхо повторял себе «мне тепло-хорошо-и-вообще-вечером-будет-секс», пытаясь не обращать внимания на сырой, промозглый воздух, норовивший пробраться сквозь лёгкие в мышцы, – огонь предков согревает меня изнутри. – Храни его для первой брачной ночи, – Хёнджин фыркнул, громко рассмеявшись и обнял Минхо со спины, – или… – Никаких или, – Минхо стряхнул с себя руки Хёнджина, обернулся и строго посмотрел на него, – если пойдут слухи, мой отец сдерёт шкуру с меня, а потом с тебя. – Так никто не узнает, – Хёнджин опустился на колени и растянул губы в широкой улыбке, – я тихонечко. – Нет, – Минхо закатил глаза и резко поднял юношу на ноги, – вернёмся в нашу столицу, и та-а-ам, – он хищно улыбнулся и опустил руки чуть ниже поясницы Хёнджина, оскалившись, – я покажу тебе, как я соскучился. – Как скажешь, – у Хёнджина разочарованно опустились уголки губ, но в щёчку он всё–таки поцеловал: милый жест, оставшийся со школьных времён, – ну что ж, – он повёл плечами, – пойдём смотреть на твою невесту. – Не ревнуй, – Минхо улыбнулся – у Хёнджина так скривилось лицо при этом слове, – ей необязательно иметь от меня детей. И это была ошибка. В законах, обычаях или чем там руководствовались эти варвары, подсунувшие Минхо это. Несомненно прекрасное создание – тонкое, лёгкое, почти воздушное. С блестящими шёлковыми волосами цвета солнца, впалыми щеками, тонкими руками и спрятанным за поясок членом. Оно стояло на противоположном конце центральной площади и дрожало от холода. Или от страха. Минхо вот трясся от бешенства: очень хотелось перерубить этих идиотов. – Я, последний из рода, отдаю в услужение Великому Князю Ли своё старшее дитя, – монотонно, речитативно, нараспев. Очень торжественно. Отец этого шёл по площади, вычерчивая маятником фигуры – до Минхо донёсся запах ладана. – Мы договаривались о женщине, – отец тоже ничего не понял. Он прошипел сквозь зубы, чтобы не нарушать обряд, и бывший правитель этой деревушки кивнул: – Согласно преданиям, в новую семью может перейти любой ребёнок, носящий кровь несуществующих, – а женщины рядом, видимо, сёстры этого стояли рядом и хихикали, подмигивая: – И пусть первую брачную ночь окропит кровью наш избранный! – она толкнула это вперёд, и в этот момент вороны каркнули. Это подняло голову, и Минхо увидел большие голубые глаза. Мальчик не плакал, но был близок к этому. – Могли бы его хотя бы накрасить, – рядом стоящий Хёнджин проворчал, заглушив реплику старца, а Минхо обернулся на сослуживцев: те хихикали. Отец хмурился, а люди по обеим сторонам площади начали выкрикивать: – Слава нашедшему род! – Пусть новое семя будет сильнее! – Да благославят вас предки! – Во имя новой жизни! И столько воодушевления было в их голосах. Минхо всмотрелся в лица: они действительно верили в этот обряд, а значит. Если Минхо не хочет ещё пару годиков поработать на переферии, успокаивая мятежи. Надо смириться и сделать то, что положено. Он прикрыл глаза, а когда досчитал до десяти, мальчишка уже стоял перед ним и робко протягивал обе руки вперёд. Минхо не понял, что ему с ним делать и перевёл взгляд на отца. – Берёшь ли ты в свой род это отребье, мой повелитель? – монотонный речитатив от которого мальчишка дёрнулся, сжавшись, отец едва заметно кивнул, а за спиной послышались смешки. – Одной шлюхой в полку прибавится, – Минхо, услышав это, крепко сжал ладонь в кулак и твёрдо сказал: – Беру, – и взял юношу за руку. Местные поклонились, возрадовавшись, а за спиной раздалось троекратное «ура» после которого шутки о том, что постель принца будет согревать «другой мужик» стали достаточно громкими, чтобы отец их услышал. Он молча, на долю секунды, достал меч из ножен, и Минхо перевёл взгляд на мальчишку: тот сжался от ужаса. Он дёрнул его на себя, развернулся и, не отпуская руки, двинулся прочь. Только детей он тут не убивал. А Феликс не мог поверить в то, что всё происходит на самом деле. Они же хорошо спрятались. Маленькая, ничем непримечательная деревушка. Отец говорил, что им только лето пересидеть и всё. Захватчики уйдут, не в силах пробираться сквозь размокшие дороги. Как они их нашли, как?! Не может такого быть, что всё происходит на самом деле. Что его держит за руку этот чужеземец, он стоит в полупрозрачной накидке, родные люди смеются над ним, ветер любимой земли предал его, забравшись под кожу острыми струйками, а впереди… – Будешь сопротивляться? – юноша кинул его на кровать и спустил штаны. Акцент делал его говор мягче, хотя интонации не оставляли надежды: принц злится. – Н-нет, – Феликс успел выучить чужой язык, – п-пожалуйста, – собственный голос дрожал. То ли от страха, то ли от холода, – не делайте мне больно, – он зажмурился и повернул голову. Щеки коснулась жёсткая накрахмаленная простыня, и Феликс вздрогнул, сжавшись. – Сам же слышал, – кровать опустилась под весом юноши, – окроплённая кровью простыня, всё такое, – его явно выбесили традиции. Феликс замер, не в силах открыть глаза. Ветер, осевший в груди ледяным комом поднялся к горлу и, одновременно, скользнул лавиной к животу – страх заставил Феликса поднять руки вперёд. – Я… – слова не смогли прорваться сквозь ком, и Феликс всхлипнул, чувствуя, как его руки заламывают за голову. Принц держал его одной рукой. Сжимал его запястья так, что Феликс не мог пошевелить руками – только раскрыть ладони и выгнуться, заметавшись по простыне. Холод стёрся добрым белым хлопком, и Феликс закусил губу – резко стало жарко. И вместе с теплом тело познало боль стыда: в голове резко отпечаталось «отребье», а в пояснице вышилось, тонким сестринским биссером, «шлюха». – Если это ещё и твоя благородная идея была, – он зарычал и опустил вторую руку на горло Феликса. Лёгкие мгновенно взмолили о пощаде – воздуха было слишком мало. – То знай, моя жертвенная жена, – он наклонился и прошептал это на ушко, опаляя его дыханием, – мальчики особо ничем не отличаются от девочек, – резкая боль между ног заставила Феликса вскрикнуть. Дом пошатнулся. Ветер родной земли ударил в стены, прошёл сквозь щели между брёвен и впился в кожу, ища огонь, который можно разжечь. Голова закружилась, а к горлу подступила тошнота, заставив Феликса вытянуться и замереть. Он попытался отвлечься: холод в плечах, мягкость матраса, карканье воронов и запах ладана, раскуренного в комнате. На мгновение у него получилось – боль стёрлась под натиском ветра, оставив после себя лишь сестринскую иглу где-то чуть ниже поясницы. Ничего, Феликс переживёт. – Как тебе вкус воздуха? – Минхо усмехнулся и резко ударил его в грудь, одновременно с этим разрывая его – Феликс чувствовал, как чужой член растягивает его естество. – Б-больно, – он выдохнул, чувствуя как по щекам скатываются слёзы и заскулил – игла, вместе с ветром, разрезали мышцы, желая раздуть костёр. Жар перебрался в грудь, не позволяя дышать, а руки, которые принц сжимал, стали совсем холодными – Феликс перестал их чувствовать. Тело как будто растворилось, оставив Феликсу только боль в животе и алое, разгорающееся чувство стыда чуть глубже разрывающего его члена. За что? Он же не виноват в том, что их захватили! – Терпи, – Минхо надавил на скулу мальчика, стирая его слёзы, – ты же мужик, – ещё один рывок, заставивший Феликса вскрикнуть. Яркий мальчишка. Жаль, глаз не видно, но как выгибается. И рёбра под этой переливающейся тканью – белые, выступающие, тонкие. Наверняка чувствительные. Минхо нахмурился, и слегка отстранился – зрители должны получить своё шоу, а значит никаких нежностей. Он с силой толкнулся ещё раз, заставляя себя не смотреть в окно – ветер распахнул ставни, впустив холод внутрь. Плечи мальчишки покрылись мурашками, да и его самого ветер не пощадил. Чёртова холодная земля. – П-пожалуйста, – он молил на двух языках, сжимаясь и не давая Минхо двинуться глубже. Хотя бы головке члена жарко – и то неплохо. Но если так и продолжится, кончить попросту не получится. Ещё и эти слёзы, не переставающие катиться по щекам. Крупные мурашки, дрожащая грудь, тонкие запястья, даже не думающие оказывать сопротивление. Даже крики сменились на долгие, затяжные всхлипывания. Невозможно смотреть. Минхо не выдержал и вышел, перевернув мальчишку на живот. Тот захлебнулся в собственном крике и закусил простынь, глубоко выгнувшись. Руки вытянул вперёд, свёл лопатки и явно попытался раздвинуть ноги, но тело, не желавшее боли его подвело. – Не позорь свой род, изгнанный, – монотонный речитатив проник в голову Феликса, напомнив о «ты должен быть послушным словно масло, сын мой, и тогда твои страдания вознаградятся». Успевший погаснуть огонь снова вспыхнул, опалив животу и заставив отодрать поясницу от простыни, а иголочка повернулась и прошла глубже, заставив Феликса уткнуться лбом в хлопок. Он попытался выдохнуть, но вскрикнул, поперхнувшись простынёй – принц положил ладонь на его ляжку и сжал её, уводя в сторону. – Со спины один в один тёлка, – в этот раз член вошёл проще и глубже. Почти достиг очага, заставив Феликса выгнуться и болезненно застонав, сжавшись изо всех сил. Принц положил ладонь на его горло и наклонился, прошептав на ушко: – выдыхай. С каждым движением из Феликса будто вышибали дух. Болезненными, сильными толчками. Попадали по тому, что держало его цельным и, одновременно с этими, разжигали костёр. Так горячо, что тело плавилось – Феликс не чувствовал ничего, кроме толчков и веса принца, практически улёгшегося на него. А голос того, кого он считал священным, всё повторял: «Это твоё предназначение, поэтому прими его с гордостью». Феликс искренне пытался, но не чувствовал ничего, кроме боли. И когда движения стали достаточно глубокими и быстрыми, а рука принца сжала его горло слишком сильно, Феликс вдруг поняли – освобождение пришло. И больше ничего не чувствовал. Минхо кончил в бессознательное тело и вытер пот со лба. – Разбуди его, – в дом зашёл отец Феликса, и Минхо раздражённо повёл плечами, застёгивая штаны. – Вы и так всё видели, – он повернулся и скрестил руки на груди, – какие ещё доказательства нужны? – Простынь, – в голосе не было ни грамма сочувствия. Хотя самому Минхо ребёнка было жаль. Он посмотрел на его отца, опустил взгляд на простыни и одним движением выдернул их из-под мальчика. – Держите, – и кинул её в старца. – Он теперь принадлежит мне, а значит я могу делать с ним всё, что захочу. – Верно, – он кивнул и, носком сапога брезгливо подбросил упавшую рядом ткань. – И я хочу, чтобы он лежал здесь, – Минхо подошёл к ставням и, не глядя на улицу, закрыл их. – Он всё равно себя убьёт, – столько равнодушия в голосе Минхо никогда не слышал. Он поморщился, намереваясь высказать всё, что он думает об этих варварских обычаях, но старец тихо добавил, – так позвольте его отцу избавить отпрыска от мучений. – Нет, – Минхо сжал ладони в кулак, – хватит этой земли смертей, – получилось даже без акцента. Оказывается, всё дело в холодной твёрдости. – Как хотите, – старец кивнул и поклонился, унося простынь с собой.