Ефраярск: Аптечный филиал.

Я похолодел еще сильнее. Мы оба медленно повернули головы к единственному окну, которое чудом уцелело. Оно выходило прямиком на "Вечное болото Недовольства". Туман над болотом клубился, принимая очертания тощей, но очень, очень высокой фигурки. Фигурка махала нам чем-то мелким. ...как раз моей зарплатой. Одна гусеница даже высовывалась из туманного кулачонка и отчаянно дрыгала лапками. Другая, видимо, уже сдалась. – Он-ииии!– выдохнул Мастер, и в его голосе было столько обреченности, что даже перламутровый пепел на полу съежился. – Болотник! Самый вредный! Он же только и ждет, когда кто-нибудь что-нибудь оброни! Особенно лунные камни! Они им для чего-то нужны... для усиления вонючести, что ли? Я стоял, ощущая, как мои вампирские сбережения (те самые два жучка) леденят карман фартука. А теперь еще и зарплата... уплывала в туман буквально на глазах. Тонкая фигурка болотника сделала пару радостных пируэтов над вонючей жижей и начала медленно погружаться обратно, прижимая драгоценный пакетик к туманной грудной клетке. – Мастер! – пискнул я, указывая пальцем, который сам собой превратился в дрожащую указку. – Он же... он же уплывает! С моими гусеницами! И вашим... э-э-э... успокоением! Мастер метнулся к окну, прижав ладони и хвост к стеклу (которое, к счастью, не выпало от такого напора). – Эй! Усатый вонючий мешок с амбициями! – заорал он так, что стекло задрожало. – Верни нажитое непосильным трудом! Особенно лунный камень! Он для медитации! Без него я не успокоюсь, и тогда... – он замялся, явно придумывая угрозу, – ...тогда я пришлю сюда Костанина! С ведром для стонов! Болотник на секунду замер. Его туманная голова медленно повернулась в нашу сторону. Фигура казалась размытой, но ощущение ехидного любопытства исходило от нее волнами, смешанными с запахом гнилых надежд. Он поднял руку с пакетиком... и медленно помахал им еще раз, как флажком на параде неудач. – Три! – прохрипел Мастер, вдруг осененный идеей. Его глаза загорелись зловещим блеском. – Три гнилых комплимента о твоем болоте! Ну же, Костанин! Быстро! Пока он не ушел совсем! Я открыл рот, но мозг впал в ступор. Что можно сказать хорошего про "Вечное болото Недовольства"? Что воняет оно... интенсивно? Что жалобы в нем... хорошо сохранились? – Э-э-э... – замычал я, чувствуя, как сквозняк свистит мне в затылок уже с издевкой. – У вас тут... очень... атмосферно! Такой... насыщенный аромат! Напоминает... бухту после шторма! Только... глубже! И... с нотами отчаяния! Болотник не шелохнулся. Погружался медленнее, словно ждал продолжения. Мастер ткнул меня локтем (что было довольно больно, при его внушительной фигуре). – Качество ила! – прошипел он подсказку. – Топь! Говори про трясину! – Ах да! Ил! – выдавил я. – Такой... тягучий! Обволакивающий! Идеален для... для грязелечения! – ...если не боишься, что тебя облепят проклятиями вместо пиявок! – допел я на одном дыхании. Болотник замер, его туманные контуры дрогнули. Похоже, "грязелечение" его зацепило. Мастер поддакивал, кивая всеми доступными частями тела: – Да-да! И вонь у тебя, дружище, знатная! Прям эталон разложения! Запах такой... стойкий! Через сто лет будет как новенький! Вернее, как свежепрокисший! Болотник издал звук, похожий на бульканье заболоченного смешка. Он покачивался над трясиной, явно размышляя. Пакетик с гусеницами и лунным камнем болтался в его туманной лапе. – Три комплимента есть... – пробормотал Мастер. – Где возврат, слизняк вонючий? Но болотник не спешил отдавать награбленное. Вместо этого он медленно поднял свободную руку и... принялся чесать свою туманную макушку длинным, жидким пальцем. Потом указал этим пальцем прямо на меня. – Ч-что? – спросил я, чувствуя, как сквозняк задувает мне под фартук с новой силой. – Я уже все сказал! Ил классный, вонь – огонь, атмосфера – убийственная! Болотник энергично замотал головой. Потом сделал несколько резких, нелепых движений: подпрыгнул, закрутился на месте, помахал руками, будто отмахиваясь от комаров размером с табуретку. От него отделился небольшой клочок тумана, принявший форму... пляшущего человечка с острыми ушами. Вампира. Агх, чрт бы побрал! У меня уши не острые! И я даже не вампир! – О нет, – простонал я. – Он... он хочет, чтобы я станцевал?! Мастер фыркнул, но в его глазах мелькнул азарт: – Ну давай, Костанин! Развлекай публику! Танцуй, как на последнем пиру перед рассветом! Только живенько, а то уплывет! Болотник утвердительно булькнул и потряс пакетиком. Гусеница снова отчаянно дрыгнула лапкой. У меня не было выбора. Отбросив остатки вампирского достоинства (которого и так было с гулькин нос), я заковылял на месте, неловко подергивая плечами и пытаясь изобразить что-то среднее между ламбадой и конвульсиями утопленника. Сквозняк подхватил полы моего савана-фартука, превратив этот позор в некое подобие развевающегося знамени глупости. – Эгегей! – не выдержал Мастер. – Добавь огоньку! Представь, что это не болотник, а та самая жаба-старуха из "Кореньев"! Покажи ей, кто тут главный по части буги-вуги среди младшего медперсонала! Я зажмурился и закрутился волчком, отчаянно махая руками. Болотник булькал все громче – то ли смеялся, то ли захлебывался от восторга. И вот, в кульминации моего "танца", когда я, запнувшись о щепку, чуть не грохнулся лицом в перламутровый пепел, болотник резко выбросил руку вперед. Пакетик с гусеницами и лунным камнем просвистел в открытое окно, прямиком в протянутые ладони Мастера. – Ура! – взревел он. – Есть! Пакетик с гусеницами и лунным камнем просвистел в открытое окно, прямиком в... пустоту. Мастер, в порыве триумфа, забыл, что его хвост в данный момент чесал затылок, а две руки держались за голову от очередного приступа ярости. Пакетик звонко шлепнулся на пол рядом с перламутровым пеплом. – Мои гусеницы! Лунный камень! – взвизгнул Мастер, забыв про болотника и бросаясь к драгоценной добыче. Он сгреб пакетик всеми конечностями сразу, как паук, настигший муху. – Ага! Есть! Нашлось! Не уплыло! Я, все еще пылая вампирским (ну, почти) румянцем от позорного танца, прислонился к уцелевшему косяку окна. Болотник над болотом булькал уже весело и громко, явно довольный представлением. Он помахал нам туманной рукой – то ли "до свидания", то ли "приходите еще" – и медленно растаял в привычной вонючей дымке, оставив после себя лишь усилившийся аромат гнилого компота из амбиций. – Ну вот, Костанин, – проворчал Мастер, развязывая пакетик и заглядывая внутрь. – Хоть что-то сегодня пошло не по твоему сценарию разрушения. Одна гусеница... живая! Шевелится! А вторая... – он пошарил пальцем, – ...эм, спит крепко. Или притворяется. Лунный камень на месте. – Он бросил на меня взгляд, полный внезапной деловой хватки. – Твоя зарплата, значит, одна целая гусеница. Вторая и камень – мои, за моральный ущерб и нервотрепку. Так что не ной. Я открыл рот, чтобы возмутиться (две гусеницы были МОИМИ!), но Мастер уже повернулся к спящему великану. Тот храпел так, что стружки на полу дрожали. – А теперь, дорогой наш фармацевт, – сказал Мастер сладким, как прокисший мед, голоском, – пока я успокаиваюсь с помощью этого лунного камушка (и, возможно, одной спящей гусеницы), ты займешься... э-э-э... ликвидацией последствий. Щепки. Дыры. Этот вечный сквозняк, который теперь наш официальный сожитель. – Он ткнул пальцем в дыру в потолке, оставленную сиреневым вихрем. Сквозняк, словно подтверждая, весело засвистел в новую арию. – И да... – добавил Мастер, уже направляясь вглубь клиники с драгоценным пакетиком, – ...не вздумай его разбудить. Сто лет, Костанин. Помни про сто лет. Или будешь объяснять ему лично, почему тут сквозит. Я вздохнул. Очень глубоко. Карман фартука с двумя жучками казался таким пустым. На ужин – заплесневелый хлеб и ржавый гвоздь. И гора работы. Я подошел к ближайшей груде щепок. Гусеница в кармане Мастера выглянула наружу и жадно уставилась на крошечный кусочек лунного камешка. Я шарящей рукой подобрал щепку покрупнее. Держал её, как скипетр короля развалин. Сквозняк тут же прокрался под фартук, ледяной змейкой обвивая лодыжку. – Эй, сожитель! – проворчал я. – Помощь нужна, а не издевательства! Или тебе нравится, когда щепки в твоих владениях валяются как попало? Сквозняк ответил протяжным свистом в дыре потолка. Как по сигналу, мелкие щепки на полу вдруг зашевелились! Одна, похожая на скрюченный палец, подпрыгнула и цокнула меня по носу. – Агх! Вертухаи древесные! – отпрыгнул я. – Мастер! Щепки бунтуют! Из глубины клиники донеслось чавканье и довольное бормотание. Мастер явно уминал спящую гусеницу с лунным камнем. На помощь рассчитывать не приходилось. Я ткнул своей "царской" щепкой в кучу бесчинствующей древесины. Тут же сзади нагрянул Сквозняк-Сокамерник. Он сдул всю кучу прямиком на спящего топорника. Щепки рассыпались по его могучей груди, как орден "За Разрушение Приемной". – Прекрасный план, – пробормотал я. – Разбудить его щепами! Мастер меня на фарш пустит! Я ринулся счищать щепки. Они цеплялись, как репейники. Одна впилась в рукав фартука. Отчаянно дергая рукой, я услышал знакомое всхлипывание. – "Ай... мозоль! Опять..." – тоненько заныло ведро для стонов, стоявшее уцелевшим островком среди хаоса. Его металлический бок был вмятым от удара топора. – Ага! – осенило меня. – Ты же можешь помочь! Всосать сквозняк! Как дурман! Ведро фыркнуло пузырем черной жижи: – "Я всасываю стоны, а не воздушные потоки с болотным послевкусием! Я не пылесос! И вообще... меня объело той сиреневой дрянью! Я до сих пор звучу как пьяная цитра!" – Но ты же не хочешь, чтобы Сквозняк тут вечно хозяйничал? – шепнул я, подползая ближе. – Представь, он станет главным шумом в приемной! Затмит твои всхлипы! Будут слушать его концерты, а не твои драматические паузы! Ведро задумалось. Ржавая поверхность напряглась. Потом его крышка приоткрылась со скрипом недовольного люка. – "Ладно... – прошипело оно. – Но только на минутку! И предупреждаю... если сквозняк воняет невысказанными жалобами сильнее, чем я, я его выплюну обратно! С порывом!" Я кивнул, как безумный. Подставил ведро под главную струю сквозняка, бившую из дыры в потолке. Ведро напряглось, втянуло бока... и с громким ВЖЖЖУУУУ начало всасывать воздух! Сквозняк завыл, как загнанный зверь, закрутился вихрем и устремился в ненасытное отверстие. Шторкой захлопал мой саван-фартук, щепки полетели в ведро, как стрелы. Даже перламутровый пепел поднялся столбом! Через минуту в приемной воцарилась неестественная тишина. Сквозняк исчез. Щепки убраны. Даже перламутровый пепел аккуратно лежал кучкой в углу. Я стоял, держа ведро, которое с глухим бульком переваривало проглоченный воздушный поток. – "Фууух... – прошипело ведро. – Какая гадость... Смахивает на недовольство начальством и прокисшие мечты о повышении... Ах да, ты же младший персонал, тебе не понять..." – Главное, что подействовало! – облегченно выдохнул я, ставя ведро на место. – Тихо! Спокойно! Без сквозняка! Мастер будет дово... БА-БАХ!!! Ведро взорвалось. Не с грохотом, а с оглушительным ВЫПЛЕСКОМ накопленных стонов и... всего сквозняка сразу. Волна горячего, вонючего воздуха, нагруженная жалобами, невысказанными обидами и сильным запахом болотной гнили, ударила в стены. То, что осталось от дверей, разлетелось в щепки. Уцелевшие стекла в окне треснули паутиной. По комнате, как стая перепуганных птиц, закружились, завывая, тысячи крошечных, невидимых, но отчетливо слышимых стонов: – "Опять эти ночные дежурства!" – "Почему мне достался самый буйный?!" – "Хочу на море! Хоть на Вечное Болото!" – "Лекарь, у меня тут мозоль на ментальной ауре!" И в центре этого хаоса, прямо над ведром, которое теперь выглядело как помятая консервная банка, завихрялся... новый Сквозняк. Вдвое больше прежнего. Густой, темный, пропитанный концентрированной тоской и болотной миазмой. Он с ревом пронесся по приемной, сдувая перламутровый пепел в лицо спящему великану и швыряя оставшиеся щепки в стену. – "Я ж говорила! – завопило ведро, из дыры на боку которого вырывался черный дым. – Вонял он сильнее меня! Невыносимо! Я не могла это держать в себе! Абсолютно! Моя емкость для страданий переполнена!" Из глубины клиники выбежал Мастер. У него на подбородке висел кусочек лунного камня, а в глазах читался дикий ужас. Он оглядел приемную: новый Сквозняк-Гигант гулял по руинам, стоны ныли в каждом углу, а великан на полу... чмокнул губами во сне и почесал переносицу, по которой ползла струйка пепла. – Костани-и-и-ин! – завыл Мастер, тряся сжатыми кулаками (и хвостом). – Что. Ты. Наделал?! Я отвлекся на ОДНУ спящую гусеницу! Одну! – Я... я попытался убрать сквозняк! – оправдывался я, прижимаясь к стене, чтобы меня не сдуло новым вихрем. – Ведро согласилось его втянуть! А потом его вырвало! Оно не справилось с... с концентрацией здешнего недовольства! – "Абсолютно верно! – поддержало ведро. – Этот сквозняк – чистая, неразбавленная жалоба на жизнь! Я перегружена!" Оно икнуло новой порцией черного дыма. Мастер схватился за виски одновременно. – Перегружена... – пробормотал он. – Перегружена... – Потом его глаза сузились до опасных щелочек. Он медленно повернулся ко мне. – Значит так, Костанин. Наш новый "сожитель" – жалобщик-гигант. А лучший способ избавиться от жалобщика – дать ему то, чего он хочет. Выслушать. До конца. Мастер шагнул вперед, его саван-фартук развевался в такт новому Сквозняку-Гиганту, который, казалось, набрал массу от кружащих стонов. Вихрь теперь напоминал мутную, полупрозрачную тучу, в которой мелькали искаженные рты и размазанные глаза недовольных. – "До... конца?" – запищало помятое ведро, из дыры в боку которого все еще сочился черный дым недовольства. – "Мастер, вы слышали, ОН ИЗ ЧЕГО СОСТОИТ?! Это же чистая, нефильтрованная тоска по зарплате и недоеденным бутербродам! Он будет ныть вечно!" – Именно! – парировал Мастер, его глаза горели безумным блеском. Он схватил меня за локоть и толкнул навстречу мутному вихрю. – Ты хотел убрать сквозняк? Убирай! Поглощай! Стань его исповедником, Костанин! Открой ему свои вампирские (ну почти!) объятия! Пусть он выльет свою скорбь в твою бессмертную душу... ну, или в то, что у тебя там внутри стучит вместо сердца!