Боль расставания

Я обрываю этот грустный эпизод Давай хоть раз поступим мы с тобой по-взрослому Ты приводил всех этих девушек домой Потом передо мною извинялся розами

Розами – Алёна Швец

Дверь дорого обставленной квартиры открылась не с первого раза по вине нескольких пакетов в руках. Целлофан мешал всунуть ключ в замок, а тяжесть давила на изрядно уставшие пальцы, пока те пытались зацепить дверную ручку. В конце концов, когда усилия Накахары увенчались успехом, стоило ему пройти в прихожую, с неохотой закрывшаяся дверь зажевала кусок шуршащего пластика, громоподобно раскатывая консервы с морепродуктом по полу. Усталый взгляд синих глаз несколько безразлично оглядел учиненный беспорядок, параллельно замечая еще одну пару обуви. Женскую. Он снова привел кого-то. И, судя по разносившемуся по коридору запаху, снова бетту. Мягкой, но изнеможенной походкой он прошел на кухню, с легким шелестом ставя пакеты прямо на пол, не в силах идти дальше стула. В большое окно напротив стола заливало свою бесконечную световую энергию закатное солнце, искусными мазками окрашивая их кухонный гарнитур в персиковые тона, но и это не могло заставить глаза Чуи хоть сколько-нибудь посветлеть. Не смотря на веселые искорки, мелкими бриллиантами и рубинами поблескивающими в пожаре его волос, что несколько поугас за последние полгода, лицо парня оставалось таким же поникшим и абсолютно несчастным. Казалось, пока закат выводил золотые и медные линии в прическе несчастного, тот думал над тем, с какого бы моста сброситься. Пока все ниже клонившееся светило разжигало пламя осенних листьев и винные нотки в шелковистых прядях, их обладатель пялился в пустую вазу на столе, что, как он знал, уже сегодня вечером будет заполнена. Несколько остекленевший взор не отрывался от хрусталя, где так часто покоились кроваво-красные бутоны, и шипы царапали прозрачность емкости. Слишком уж часто он получал подобные презенты. Невольно вспоминался и первый раз. Тогда, впервые застав его с беттой — как уже успел понять Накахара, он предпочитает девушек, — в их общей квартире, рыжий устроил скандал, бил посуду и отказывался от ромашкового чая. Он тогда уехал в собственную квартиру, которую, кстати, он не раз предлагал продать, и остался там на ночь. А на утро... Он ведь отчетливо помнил эту картину: как в дверь звонит курьер, там сто одиннадцать роз, с запиской, где он слезно умолял о прощении. Ну, Чуя пообижался еще два дня, за которые уже успели прийти дорогое колье, бутылка хорошего вина, еще один букет и новая шляпа. А потом простил. И прощал еще множество раз. Щекой чувствуя прощальное тепло заходящего солнца, парень понимал, что жалел. Он помнил, что кричал. "Ведь ты обещал мне, отчаянно клялся!.." Как странно, он поверил, дурак, что ему важна душа, не чья-то фигура. Не чей-то пол. Идиот. Он помнил безразличие в карих глазах, резко контрастирующее с извиняющейся гримасой и ромашковым чаем, приносимым, пока Накахара не уставал бить чашку за чашкой и не смирялся со своей участью быть успокоенным. А он не хотел. Он хотел орать, бить, плакать, заставить чувствовать вину и раскаяние... Но получал в ответ лишь цветы, что по одному хотелось положить в их домашний камин. Десятки роз, чей ядовитый аромат снова и снова полз по стенам, затапливая все помещение и пьяня влюбленный мозг до такой степени, что тот атрофировался и позволял вернуться назад, поверив скользким опарышам лжи, которые теперь копошились в ушах и под кожей. Отравляя сознание, мерзкий запах, казалось, въедался в ноздри. Даже под закатными лучами фантомный аромат заставлял морщиться в недовольстве. Тот шептал, что это вина Чуи и что ему стоило быть лучшим мужем, раз уж с ним так поступали. Ему стоило предвидеть это. Он мог понять это и до... До свадьбы. Он надеялся, что после нее... Они же будут связаны узами брака. Так же говорят? Это ведь о том, что ты теперь не можешь делать все, что хочешь, не спросив у партнера. Однако он помнит и тот день. Фата, ложь от него, отвращение, он соврал, его муж, флиртующий, а после и целующий какую-то девку прямо во время банкета, одиночество... Лицемерная церемония слез. А после... тринадцать месяцев жизни с ним. Он не убирался, считая это делом омеги. Он не разговаривал с ним, считая, что все у них и так прекрасно. А стоило уже Накахаре попытаться что-то сделать с их отношениями, отвлекал его и затаскивал в постель. Он подолгу не бывал дома, оставляя весь быт на свою пару. Иногда он даже не сообщал о том, что уедет, и Чуя, просыпаясь, просто не находил его в квартире. И, несмотря на разъедающую нутро ненависть, Накахара... Слушался. Он готовил вкусные ужины, пусть он, если и появлялся дома, был либо пьян, либо отказывался, либо не благодарил и не хвалил. Он держал дом в чистоте, хоть его супруг и не появлялся особо дома, задерживаясь в командировках. Какие командировки у владельца ресторана?.. Чуя не спрашивал, пытаясь быть идеалом покорной пары, надеясь что его усилия заметят. И не в постели, яростно рыча и требуя поднять бедра выше, не шутливым "ты у меня такой послушный" после того, как рыжий, согласившись на очередной "эксперимент", который мгновенно спугнул бы всех этих моделей из глянца, был выпорот или облит горячим воском. Нет. Он хотел немного... Любви. Той, в которую он влюбился изначально. Той, что была до свадьбы. Той, которая выглядела так... по-настоящему. Но оказалась фальшивкой. И из-за этой фальши, так искусно играемой, Чуя раз за разом верил ему и прощал. Прощал и верил. Позволял пользоваться собой и присылать букеты. Однако сегодня это прекратится. Сегодня этот порочный круг наконец будет прерван. Оборван, смят и выброшен, оставлен в прошлом навсегда. Он не может позволить ему узнать. А потому... Из коридора вышел его альфа в одних бинтах — их он носил, как вторую кожу, — и боксерах, а в след за ним и девушка, что так бесстыдно стонала в чужом доме, прекрасно чувствуя омегу. Такое невозможно не заметить. — Ох, сладкий, — голос у этой дамы весьма противный, приторный. Будто Накахаре в рот запихали столовую ложку сахарной пудры. Как же гадко... — И это твоя пара? — бетта, будучи в одном кружеве, на носочках подскочила к рыжему, что все еще наблюдал за тем, как солнце закатывает свое всевидящее око. — А он... — Аккуратно наманикюренный пальчик подцепил чужой подбородок, пока зеленые глаза брюнетки изучали все такое же равнодушное лицо Чуи. — Довольно миловидненький. Ты же не против, если я с ним немного... — девушка наклонилась к чужим губам, шепча в них, — поразвлекаюсь?.. — Однако стоило ей приблизиться достаточно, чтобы парень мог почувствовать ее дыхание — такое же приторно-теплое, как газировка, долго стоявшая под солнцем, — как девушку остановила пощечина. В голубых глазах на мгновения плеснулась и затихла ярость. Оскорбленная девушка отступила на шаг, инстинктивно прижимая ладошку к горящей щеке.— А он у тебя... с характером?.. — Хищная улыбка растеклась на губах, пока глаза оценивающе забегали по рыжему. — Ох, ну ты, конечно, урвал... Еще и верный... — Да уж, мой песик знает, чей он... Да, Чуя? — Он пренебрежительно подошел к бедному рыжему, и теперь пальцы намного грубее и длиннее подцепили линию челюсти, заставляя смотреть в глаза. — Мне повезло. А вот ты... — Темные глаза, сейчас отливающие заветренной кровью, направились на его недавнюю партнершу, — одевайся и проваливай. Я уделю внимание моему верному псу. — Ладно, — несколько надув губы, девушка упорхнула в комнату. Он тут же отошел, что-то беря с тумбы. Накахара знал, что. Тонкая металлическая полоска, которую обычно носят не снимая, вечно валялась в случайных местах. Где его и партнершу застанет страстный порыв... На глаза навернулась кружевная пелена слез, однако Чуя поднял взгляд к потолку, не позволяя соленому бисеру рассыпаться по щекам. Это — последний раз. Шатен подошел к своей паре как раз когда из спальни снова выпорхнула брюнетка. — Сла-дкий, — по слогам протянула она, подлетая к нему на носочках — она что, балерина какая-то? Так, Чуя, не думай так о людях, о людях нельзя думать плохо... Омега, несколько подумав, послал все уроки этикета от матери куда подальше. Он будет думать о любовнице своего мужа все, что захочет. Тем более, что они никогда больше не увидятся. Он никогда не остается с одной больше, чем на одну ночь. И, конечно, он не свяжется с ней после того, что она позволила себе с его парой. С его омегой. Его собственностью. И хоть Накахара вновь погрузился в невеселые мысли, он заметил, как девушка, теперь в одежде, — хотя та не была менее вызывающей, чем ее белье, — повернула шатена к себе и мягко поцеловала так, будто это она была его женой. Будто он любил ее. Будто у нее было на это право... — Похоже, вы здесь будете заняты, так что я пойду, — мимолетно чмокнув в губы и положив какую-то бумажку на стол. Глаза Накахары неприятно защипало, и он вновь уставился в угол оконной рамы, что несколько размывалась по краям, а хитрющая на вид девчонка смылась, споткнувшись о консервы с крабом в коридоре и тихо прикрыв дверь. Его щеки нежно коснулись губами. — Милый, ты что, обиделся? — бархатистый, несколько забавляющийся тон прошелся по ушной раковине, посылая мурашки необоснованного стыда за несуществующий проступок. — Не стоит, это ведь все не важно. Так, интрижки. Я ведь люблю лишь тебя, — мягкость и сладость в его голосе была приятной. Она давала некоторую надежду, что все... Что все можно поправить. Металл кольца на щеке ощущался отрезвляющим якорем, напоминающим, что этот человек себе позволяет, что делает. — Понимаешь, мне просто несколько не хватает разнообразия... Давай это исправим? Ты же мой... — Мягкий поцелуй на губах. Просто касание. То, что было в самом начале. То, что сейчас приносило так много боли... — Единственный любимый, — Синие от горя глаза закрылись, когда чужие губы, еще хранящие тепло тела другой, приникли к устам Накахары. Это было приятно. Настолько, что хотелось остаться здесь и поверить, повиноваться, довериться, не отрываться... Но он должен. Не ради себя, а ради... Солнце уже ушло, оставляя лишь стремительно темнеющее небо в клубничных перинах облаков, и Чуя заметил это краем глаза, приоткрыв веки. Резкий поворот языка в собственном рту ощущался как удар под дых, не позволяющий мыслить трезво и заставляющий легкое мычание вырваться из глотки. И вновь появилось жадное чувство ненасытности, заставляющее цепляться за прикосновения. Он чувствовал ядовитую фальшь на чужих устах и слизывал ее, не замечая, что по щеке скатилась прозрачная капля, оповещающая, что это все в последний раз, и дернулся еще ближе, стараясь на мгновение забыть о том, что это все — не по-настоящему. Он терся своим языком о чужой, постанывая в поцелуй так, будто его каждый раз пинали в живот. Это были не расслабленные стоны приятных ощущений, нет. Фальшь резала язык слишком уж явно, слишком остро, слишком обвиняюще, ведь... Шатен в ответ на такие поползновения довольно сжал щеку, вжимая в жар покрасневшей кожи и вторую ладонь. Вновь ощутив прохладу белого золота всем своим существом, рыжий дернулся еще раз, на этот раз прочь от чужих губ и мыкнул, теперь недовольно. Легкий чмок объявил то, что он, а конце концов, отстранился. — Тебя что-то беспокоит, милый? — Голос отдавался мурчанием в ушах, оставляя ощущение загнанной пташки трепыхаться в груди, не размыкая глаз. Изо всех сил впитывая в себя все ощущения, каждый отзвук чужого голоса, Накахара продолжал сидеть, чуть зарока инка голову и ощущая, как трепещут собственные ресницы. — Ты чего, устал? — Бархат голоса, который по идее должен был отдавать флером волнения за "любимого" оставался безразлично-отстраненным в противовес интимности поцелуев на веках. — Пойдем в спальню? — Заискивающий тон не приглушал настойчивость тянущей на себя руки. — Там теплая кровать... — Вместе с разогнувшимися коленями распахнулась и синева глаз, впитывая в себя мягкий грифель вечера, подсвеченный софитами стремительно пропадающего света из окна, где уже зашло солнце, но еще не взошла на пьедестал луна. Под печалью в зрачках всколыхнулось недовольство, и аккуратная ладонь, не сдержанная хваткой за запястье, взметнулась к чужому лицу. В тишине пустой квартиры разнесся звон пощечины. По гладкому, безупречному лицу расползлась абсолютно дикая улыбка. Чую отпустили. — Ох, — воркующий голос ничего не исправлял, только заставляя несколько испуганную дрожь пройтись по всем мышцам. Ставшие в сумраке темно-бордовыми глаза вперились в лицо рыжеволосого, изучающе осматривая и умудряясь выцепить все, что только захочется. — А мой пес и вправду чем-то недоволен. — Накахара опустил глаза на собственные руки, подрагивающие у бедер. — Ну, рассказывай, — в забавляющемся тоне проскальзывали стальные нотки. — Я... — взор забегал по плитке пола, пытаясь уцепиться за что-то, что могло бы дать "правильный" ответ на заданный вопрос, что не разозлит его. — Я... — Ты?..— отчетливая насмешка. Стиснув зубы, Чуе все же удалось не огрызнуться, хоть желание сделать это вопреки приличиям, было невероятно велико. — Я... — взгляд все так же был на правлен в пол. — уйду, сегодня... — совсем не мягкое прикосновение к подбородку уже в который раз за вечер заставило поднять голову встречая глумливость в шоколаде чужих глаз. Язык у омеги отнялся. — Не мямли, ты же знаешь, как мне это не нравится. От напряжения и готовой выплеснуться наружу ярости заскрипели зубы, однако и это вызвало лишь веселящую душу шатена забаву. Голубые глаза, все сильнее наливавшиеся аквамарином боли и печали смело посмотрели в лицо тому, кто эти страдания ему причинил. — Я ухожу. Сегодня. — Все еще наблюдая злорадный, мерзкий смех в золотых искрах чужой радужки, рыжий выбил чужую ладонь из-под своего подбородка. — И?.. Что мне с этим сделать? — усмешка дергает вверх уголки губ. — Станцевать? Прислать тебе в квартиру, куда ты снова убежишь, еще один букет твоих любимых роз?— Слова делают больно, на он не поведется на провокации. Это больше не о его жизни. Не только о его... — Ничего противнее, милый мой, — презрение так и сквозило в прозвище, — нет, чем снова, блять, — сжатые в кулаки руки не перестают трястись, — получить твой ебучий букет, — под конец бравады голос все же задрожал. — Я ухожу, и уж лучше никогда не буду получать цветы, чем снова буду выносить твои измены. — Мягкое пощипывание сообщает, что слезы все же вновь навернулись. — Мм... А чего это мы такие смелые стали? Еще и материмся... — Да потому что ты, блять, делаешь мне больно! — пальцы разжались, и теперь оня дрожат у мелко вздымающийся грудины Накахары. — Тебе плевать на меня, плевать на то, что я чувствую... Зачем ты вообще сделал предложение?!. По прихоти? Чтобы у тебя была домохозяйка? Я просто... Я так... — Воу, — спокойной тон после яростного и дрожащего звучал странно. Не по-настоящему. Будто кто-то плохо смонтировал ролик, склеив два неподходящих друг к другу куска вместе. Будто все это большая шутка, насмешка, чтобы вытянуть из ранее только дерущегося Чуи жалкие слезы и мольбы о пощаде собственного сердца. Ведь он никогда не был таким. Он всегда отдалялся до того, как сделают больно, а если все-таки какая-то крыса и проберется, выбивал все дерьмо из предателя. И во что он превратился сейчас?... Жалкое зрелище. Он ведь даже отомстить не сможет, ведь... — Похоже, мне одним букетом не отделаться... Как насчет нового костюма? Вино? Я готов купить тебе даже оба. Помнишь, как в первый раз... — Заткнись! Такое ощущение, что все решают деньги в твоем ресторане! В жопу себе засунь свои деньги, мне твои бумажки дешевле тетрадной бумаги! — Прямо на глазах омеги, уже привыкшего к темноте, чужой зрачок сузился от злости, открывая и вовсе побагровевшую радужку. Однако он не остановился. — Ты за все мои слезы откупался. Розами, одеждой, просто деньгами... Сколько не плати, лучше уже не будет. Ты уже все испортил настолько, что... — Щеку обожгло, и пламенная речь затихла. — Это ты заткнись. Ты — омега. Ты зависишь от меня. — Накахара не решался повернуть голову, не желая подвергаться чудовищному давлению со стороны... мужа? Ну, на бумаге они все еще женаты... — Не смей повышать голос на меня. — он, когда злился, всегда начинал говорить короткими предложениями, и теперь, чувствуя то, как наседает не него альфа, рыжий медленно скукоживался от тихой паники. Сколько же он всего наговорил... — Хочешь, уходи, поджав хвост — мне плевать. Только свои шмотки не забудь. А когда вернешься, — слово "когда" резануло по самому больному, — не ной. — Садясь, Чуя осознавал, что он уже давно должен был уйти. Об этом шептали стены, слышавшие столько криков и слез. Об этом злобно шипела, постепенно угасая, боль от пощечины. Об этом истошно вопили удаляющиеся шаги в коридоре. Об этом мягко напоминали воспоминания о сотнях роз, выброшенных и отосланных обратно, заблокированный цветочный магазин в телефоне. Об этом, вновь скатываясь по щекам, ныли слезы. Об этом в голос рыдали консервы любимых его мужем крабов. Об этом на ухо орала их фотография на холодильнике. Об этом сквозь рыдания сообщали голосовые от давно ушедших друзей, раз за разом пересушиваемые. Об этом... Блять, да весь мир кричал ему об этом. А он... Ничего. Сегодня он оборвет этот грустный эпизод собственной жизни. И он наконец прислушивается к оглушительному, фальшивому хору, требующему его ухода так долго и покидает успевшую стать ненавистной квартиру, садится на свой любимый мотоцикл, подаренный другом еще до всего этого кошмара и уезжает. Не в закат, нет, тот уже давно скрылся за величественными высотами небоскребов, но как можно дальше. Он не вернется. И, как бы не хотел этого он, Накахара не будет оставаться в своей квартире. Он продал ее в этот же день, быстро найдя желающих купить в хорошем состоянии трешку в центре, тем более не по заоблачной цене. Теперь Чуя собирался маленькую однушку на краю Йокогаммы — все же, вырученных денег не хватит на масштабный переезд, — и наняться в местную компанию, ищущую архитекторов с образованием. Он собирается навсегда вычеркнуть этот год из своей жизни. Не ради себя, нет, но ради... Ради ребенка.