Лорд Решето

      И тут Фрея как прорвало. Он говорил и говорил, не давая Роланду вставить слова. Ведь, что бы тот ни сказал насчёт его безумной затеи, вряд ли Фрею было бы лестно это услышать.       — Ваше Сиятельство! Прошу вас. Это не просто прихоть. Я всю жизнь мечтал побывать в Иерусалиме и готов на всё ради этого. Готов служить вам! Одевать. Ухаживать за лошадьми. Чистить доспехи... Я не избалован, не капризен и согласен на самое скромное жалование. Эх, что я болтаю? Наверно, у вас и без того достаточно слуг. Но, быть может, среди ваших вассалов есть кто-то, кому недостаёт оруженосца? Или конюха… Я недурно управляюсь с лошадьми. Также умею читать, писать, печь ячменные лепёшки, варить гороховый суп. Пристройте меня куда-нибудь. Вот всё, что мне нужно, — чтобы мне платили и чтолбы…       Он замолчал, смущённый собственной оговоркой и заворожённый тем, как меняется в лице этот красивый и интересный человек, от которого теперь зависела судьба Фрея. Снова этот взор… Точно такой, как несколько минут назад, когда Фрей назвал своё имя.       Нет, взор Роланда не был ни рассеянным, ни отчуждённым, как показалось Фрею тогда. Даже наоборот. Он был сосредоточенным, но как у слепого прорицателя, который, вглядываясь во вспыхивающие во тьме пёстрые узоры, угадывает в них то кометы, то северные сияния. Как у человека, который видит, но не то, что другие. Возможно, это была очередная фантазия, однако Фрею казалось, что в этот миг Роланд действительно разглядел в нём что-то особенное.       — Ты правда хочешь?       — Хочу.       — Я беру всех желающих. Но ведь ты не можешь просто взять и затесаться к нам? Тебе надо собраться, и отпроситься у аббата. Не так ли? Отпустят ли тебя вообще?       — Если бы вы... нашли возможным попросить за меня... то отпустили бы. Однако ваши люди уже теряют терпение. Ступайте к ним, сэр. Не ждите меня. А я как-нибудь...       — Я пойду с тобой, — настоял Роланд и, прежде чем Фрей снова начал отнекиваться, воззвал к пилигримам: — Друзья! У меня возникло ещё одно срочное дело! Извините за задержку и не волнуйтесь! Мы не опаздываем! Вперёд, Фрей.       И они с Роландом зашагали в Ковыльник. Очевидно, Фрею было мало возмущённых возгласов паломников: «Ну что-о-о опять?!», «Сколько можно?!», «А вы точно вернётесь?». Потому что, когда он снова ступил на землю монастыря, то увидел ещё более возмущённого Павлина. Он дёргал сорняки с таким остервенением, точно это были длинные каштановые локоны Фрея.       — Простите, брат Павлин... — Дёрг. — ...что замешкался.... — Дёрг. — ...и что оставил вас работать в одиночку. Про... — ДЁРГ! — ...стите.       — Ну что ты! — съязвил Павлин и швырнул вырванный одуванчик к ногам Фрея. Спасибо, хоть не в лицо. — Ты же знаешь, мне только в радость побыть одному. В Иерусалим, значит, собрался, да, Фрей? И насчёт Лорда Решето брат Матфей, стало быть, не шутил. Да, большой сюрприз ждёт всех наших. — Павлин встал, чтобы поприветствовать Роланда должным образом. — Добро пожаловать, Ваше Сиятельство.       — Прошу, не обижайтесь, — пробормотал Фрей, не дав Роланду поздороваться в ответ.       — Да наплевать, — смягчился Павлин. — Правда.       — Тогда позвольте поинтересоваться: будь вы аббатом, то разрешили бы мне отправиться на Святую Землю?       — Отчего ж нет? Топай себе. В сущности, Фрей задал этот вопрос лишь затем, чтобы подбодрить себя. Ведь не предполагал другого ответа от самого свободолюбивого монаха в Ковыльнике.       — Брат Павлин, — снова обратился Фрей. — Я понимаю, что не вправе больше ни о чём просить. Но, может, вы поможете мне собрать всех?       — Да я сам соберу. Ждите.       Этот ответ тоже не стал для Фрея неожиданностью. Безразличный ко всему и независимый ни от кого, вероятно, поэтому Павлин был ещё и самым сговорчивым членом общины.       И не успел Фрей поблагодарить этого безотказного строптивца, как тот приподнял подол рясы и потрусил в сторону кубообразного здания на юге Ковыльника.       Это здание было лазаретом.       Значит, лекарь Север, скорее всего, явится первым.       И действительно: он вышел из лазарета, метнулся к воротам и, сходу заявив Фрею, что тот помешался, потянулся к его руке — пощупать пульс. Потом подоспел скриптор Беда, который, напротив, одобрил «такое богоугодное предприятие». А вот и Матфей — «Что, вздумал сбежать от епитимьи?» И Пётр. И Амвросий... И наконец — Лев.       — Тихо. Все тихо. Не галдеть. Ждём остальных. Здравствуйте, сэр... Роланд Люнксдоре, так?       — Да.       Минута-другая — и подтянулось ещё шесть монахов, включая Павлина.       — Все здесь? — возвысил голос Лев. — Раз, два... Десять... И Иоанн. И Ансельм. Отлично. Все. А теперь объяснись, Фрей. Ты действительно желаешь отправиться ко Гробу Господню?       Казалось, никогда ещё Лев не говорил таким озабоченным тоном. Фрей перешагнул через своё волнение и произнёс как можно увереннее:       — Да.       Затем он вкратце поведал обо всём, что случилось, не забыв упомянуть и о том, кем оказался пресловутый «Лорд Решето». И решился задать главный вопрос.       — Так вы отпустите меня, отец настоятель?       — Под мою ответственность, — странно дрогнул голос Роланда.       Лев сглотнул и чуть заметно кивнул.       — Спасибо! Спасибо, отец настоятель! — Фрей чуть не запрыгал от счастья.       — Погоди-ка. Постой, — остудил его пыл Роланд. — Ещё раз: ты хорошо подумал? Меня ждут люди, и я не могу задерживаться. Либо ты остаёшься, либо выступаешь сейчас.       — Я готов! Сейчас!       — Что ж, братья. В таком случае помогите ему собраться.       — Разрешите пойти с Фреем, — отпросился Амвросий.       — Идите, — разрешил Лев. — Пётр, отдай брату Амвросию ключи. Да-да, все.       Пётр развязал пояс, чтобы снять два кольца, на каждом из которых болталось под десяток ключей всех форм и размеров.       — Вот этот, брат Амвросий, от кладовой. Этот от погреба. Этот от ризницы. Этот от красного сундука в ризнице. Этот от зелёного...       — Я разберусь, — прервал Петра Амвросий и, поманив Фрея за собой, устремился в сторону пристроенной к церкви ризницы, где стояли сундуки с монастырским скарбом. Войдя внутрь, Амвросий снял с гвоздя просторную льняную сумку через плечо и, отпирая сундуки один за другим, принялся собирать вещи: бельё, чулки, простыню, мыло…       — Спасибо, отец. Вы щедры, — пробормотал Фрей, подавленный его молчанием.       Амвросий складывал рубашку: «рукав к рукаву, шов ко шву» — как привык и как требовал от Фрея. Но движения его, обычно степенные и деловитые, были дёрганы, почти истеричны.       — Матрас нужен тебе? — Внезапный вопрос Амвросия застыл в душном воздухе звенящим эхом. — Или перебьёшься?       — Ой, ну… я... Смотрите сами. Или с настоятелем посоветуйтесь. Амвросий всё-таки достал свёрнутый в рулон соломенный матрас, сунул его под мышку, после чего откопал несколько мешков и буркнул:       — На выход.       Потом они наведались в кладовую и погреб. Амвросий сгрёб в мешки хлеб, крупу, сухофрукты и прочую снедь и проворчал:       — Подсоби-ка.       Когда они вынесли мешки на улицу, Амвросий потребовал бросить их у трапезной и указал на сараи для животных.       — Зачем туда? — насторожился Фрей.       Амвросий не ответил. Когда они обогнули трапезную, он велел подождать снаружи, а сам зашагал в конюшню. Вскоре он вышел, ведя за собой серую в яблоках кобылу.       — Отец! Вы что?! Пыль! Лучшая лошадь! И потом, я не так хорошо езжу верхом.       — Вот как? А брат Матфей другого мнения. Помнишь, как я запретил учить тебя верховой езде, а он всё равно взялся? Помнишь, когда я узнал об этом? Когда брат Матфей не выдержал и заголосил на весь сад: «Так, Фрей! Молодец! А теперь заставь её перемахнуть через этот куст!»? — сухо напомнил Амвросий и, не дожидаясь ответа, повёл Пыль у к трапезной. Фрей поплёлся за ним, и они вместе нагрузили лошадь вещами.       Вот и всё. Можно было возвращаться.       — Ишь ты! — воскликнул Матфей при виде навьюченной до отказа красавицы-кобылы. — Ай да Фрей! Ай да милорд! Да ещё с казной!       — Отец настоятель, — проговорил Амвросий, — вы же не будете против, если Фрей отправится на Святую Землю верхом? Вижу, вы согласны. И ещё: быть может, вы дадите ему денег? Столько, чтобы хватило дорогу до Иерусалима и обратно.       Ропот изумления прокатился по толпе.       — Вы действительно думаете, что кто-то нуждается в услугах этого оболтуса? Что он сможет зарабатывать на хлеб? — взорвался Амвросий. — Или полагаете, что этому обжоре и неряхе будет довольно припасов и одежды, которые я собрал?       — Боюсь, брат Амвросий, что после того, как нам пришлось заплатить аббатству Святой Эльфгифу... Видимо, на лице Фрея отразилась вся палитра его чувств, потому что Лев не стал продолжать.       — Вздор. Я не допущу, чтобы вы разорились, — вмешался Роланд. — Я сам позабочусь о Фрее.       — О-о, граф, — растрогался тот.       — Что ж... если так... наверное, пришло время сказать до свидания, — выдавил Лев, и Фрей расчувствовался ещё больше.       «Решили проводить меня», «Павлин — и тот остался, хотя мог бы давно запереться в своём привратном домике», «Не злятся», «Не считают предателем и безбожником».       Эти мысли одна за другой мелькали в уме Фрея, когда он стоял у ворот, прощаясь с братьями. Вот добрый Лев благословил и перекрестил его, вот «дурачок»-Пётр пожал ему руку, и, только насмешник-Матфей хотел произнести какое-то шутливое напутствие, как его перебил Амвросий: он стоял поодаль, держа Пыль под уздцы.       — Юноша.       Вымолвив одно лишь это слово, Амвросий отпустил поводья и приблизился к тому, кого даже перед лицом разлуки не решился назвать по имени. К своему «юноше».       — Отец?       — Я знаю: ты не забыл об этой, как ты её называешь, Чудной Мыши, которая тебя якобы спасла. Если ты… узнаешь что-нибудь в этом роде… что-нибудь, связанное с этим… заклинаю: будь благоразумен. Не лезь на рожон.       — О чём вы?       Похоже, Север ошибся, и помешался здесь отнюдь не Фрей. Либо — от этого предположения у него закружилась голова — либо Амвросий знал что-то, чего не знал он. И, если это что-то было связано с Чудной Мышью, то, возможно, имело отношение и самому пожару. И к гибели Вальтера и Лины!       Нужно разобраться. Но когда? За стеной ждут люди. К тому же, Фрей не знал, с чего начать, как поставить вопрос. Мысли его путались от возмущения. Что и почему Амвросий таил от него семнадцать лет?       Однако в следующее мгновение он разом позабыл и о Чудной Мыши, и о родителях, и о своей обиде. Ведь произошло неслыханное: Амвросий распростёр руки, чтобы обнять его.       Фрей ахнул.       Неужели, несмотря на все свои промахи, от сожжённой книги до того злосчастного отзыва об «Утрате сыновей», он запомнит Амвросия не придирчивым надзирателем, а отцом, другом и наставником, которых тот должен был заменить? Фрей шагнул вперёд… и отшатнулся.       — Ведь вы не переносите этого, так? — произнёс он и удивился, как звонко и твёрдо прозвучал его голос, обычно глуховатый и порывистый. — Вы правы: я недобросовестный ученик и неблагодарный сын. Да и вообще, простите за выражение, Фрей. Но моя память в порядке. И, поверьте, мне вполне достаточно лошади.       Амвросий растерянно отстранился и помотал головой.       «В точности как я два дня назад, когда он оттолкнул меня», — вспомнил Фрей.       Он обогнул Амвросия, взял Пыль под уздцы и вышел из ворот. Роланд последовал за Фреем, оседлал коня, которого оставил у Ковыльника, и предложил:       — Давай сложим твои вещи в повозку. Такая статная лошадь должна возить достойных людей, а не свёртки да котомки.       — Давайте. Надеюсь, я не перепутаю их с чужими.       «И, надеюсь, их не украдут», — подумал Фрей, но у него хватило такта не высказать своего опасения вслух.       Роланд подвёл Фрея к ближайшей повозке, на передке которой сидел худой большеносый старик с добрым и весёлым, но усталым лицом, вислыми пышными усами, в зелёной клетчатой тунике и тёмно-сером шерстяном берете.       — Вильям, — обратился к старику Роланд. — Может, в твоей кибитке найдётся место для вещей Фрея?       — Небось найдётся.       Вильям сошёл на землю и помог Фрею перетащить его пожитки в крытый бежевой тканью кузов.       — Чудно, — сказал Роланд. — По коням.       Но стоило Фрею оседлать Пыль, как из строя вылетел Словострел верхом на своей несчастной кобылке.       — Э-э, это чё такое?! Парша обкор-рябанная! — И ткнул пальцем во Фрея. — Да чтоб я попёрся с этим!       Не желая надсаживать своего тихого голоса, Роланд дождался, пока смолкнет дружный смех паломников, и лишь после этого процедил:       — Во-первых, прекрати меня позорить. Во-вторых, этот послушник желает отправиться ко Гробу Господню. Кто я такой, чтобы ему препятствовать?       — Пускай один идёт. Ишь, подсосался.       — Довольно! Мы выступаем. Пилигримы! Мы выступаем!       Роланд стал во главе строя, Фрей же занял место ближе к хвосту.       Шествие тронулось.       Фрей привставал на стременах и оглядывался назад. Бросая прощальные взоры на Ковыльник, он, однако, почти не видел его сквозь застилавшие глаза слёзы. И как, должно быть, глупо выглядел Фрей со стороны. Глаза плачут, а рот улыбается — пьяной, ошалелой улыбкой разбуженного посреди ночи идиота. Что поделать? Его переполняли чувства. Но какие именно? Мог ли ответить он или хоть кто-нибудь на земле? Впрочем, это и не играло роли. Куда важнее было само ощущение переполненности — переполненности расплывчатым, но безусловно глубоким смыслом этого момента. Когда обитель, приютившая Фрея на семнадцать лет, но так и не ставшая ему родной, расплывалась вдали, быть может, навсегда. Когда сотни людей, сплочённых единой мечтой — увидеть чудесный город в центре Земли, брели полем ковыля — туда, на юг, к тёмному и студёному морю. И Фрей был среди них. Он был среди них! Жди меня, Иерусалим. Мой настоящий дом — дом моей души. Второй после Небесного Царства.

***

      Часов через пять-шесть, незадолго до заката, группа стала лагерем близ деревни Запределье: она была слишком мала и бедна, чтобы приютить столько человек.       Фрей подозревал, что они уже в центре Сомерсетшира: аббатство Святого Свитина располагалось ближе к северной границе графства.       «Ох, бедная моя поясница, — мысленно причитал он, привязывая Пыль к молодой осине у одного из шатров для слуг Роланда. — Надеюсь, я привыкну ездить верхом, и станет полегче». Едва Фрея немного ободрила эта мысль, как Пыль всхрапнула и смерила его таким хмурым взглядом, точно хотела сказать: «Считаешь, мне легко? Переправлять тебя, без малого шестифутового лося, через эти холмистые равнины. То под гору, то в гору. Рехнуться можно».       — Думаю, тебе тоже понравится Иерусалим, — попытался оправдаться Фрей. — Говорят, в Священном Городе растут очень вкусные фрукты и овощи, каких не подают даже королю на Рождество. А может, там ты найдёшь себе жениха, какого-нибудь роскошного арабского скакуна. Опять ворчишь… Знаешь, скажи спасибо, что не было обещанной Роландом грозы. Ой. Дай-ка сниму седло.       — Что, сынок?       Фрей вздрогнул и оглянулся. За ним стоял уже знакомый ему обозник Вильям.       — Интересно с лошадью болты болтать? Но я к тебе по делу, сынок. Ты будешь жить с нами. — Вильям указал на шатёр, у которого Фрей привязал Пыль. — Так велел сэр Роланд.       — Ого.       Похоже, Роланд таки пожаловал Фрея в слуги.       — Надеюсь, я вас не стесню, — засмущался он и погладил лошадь по лбу, после чего та опустила голову и принялась щипать овсяницу.       — Далеко ещё до Английского канала-то. И монастырей нам по пути встретится немало. Если сэр Роланд будет брать по слуге из каждого, кому-то небось придётся спать на улице, — уклончиво заметил Вильям. — А вон моя колымага. Бери что нужно и неси в шатёр. Только не распростирайся, сам понимаешь, что тесно.       Фрей достал из кузова матрас и развернул его у левой стены шатра, где, к счастью, нашлось незанятое местечко. Затем Фрей вернулся к повозке, взял немного еды и, усевшись под осиной рядом с Пылью, прочёл молитву, которую монахи каждый вечер произносили перед ужином.       Что может быть лучше, чем перекусить на природе, да ещё в компании верного друга? После изнурительной дороги Фрей проголодался как волк, но дело было не только в этом. Всё время, пока он лакомился фундуком и сушёной рыбой и угощал морковью Пыль, его не покидало какое-то блаженное созерцательное чувство.       «Будто я должен вспомнить что-то о себе. Что-то важное. Может, это наследственная память? Может, мои предки были кочевниками?»       После трапезы Фрей решил погулять в лесу неподалёку.       Но не успел он углубиться в чащу, как меж буков обозначилась знакомая фигура.       Роланд.       — Куда это ты?       — Да так.       Роланд поглядел упавшее дерево, которое лежало перед Фреем и которое тот хотел было перешагнуть.       — А вот это кстати, — отметил Лорд Решето и уселся на поросший мхом ствол. — Я устал. А ты?       — Я тоже, сэр.       — Так сядь.       — Что вы?! Я же… кто?       — Я разрешаю.       — Но…       — Хорошо. Я призываю.       Фрей сел.       Что ж. Раз Роланд не побрезговал обществом простолюдина, быть может, согласится ответить на несколько вопросов?       — Господин?       — Что?       Фрей решил начать издалека.       — Что я буду делать?       — Возможно, это бросит тень на честь того низенького бородатого монаха, чьего имени я, к сожалению, не знаю…       — Его зовут Амвросий.       — Так вот. Я не хочу оскорбить брата Амвросия, с которым тебя, по-видимому, связывали очень тесные отношения. Но всё-таки у меня есть все основания сомневаться в его словах. Ты? Обжора и неряха? С таким худым лицом? В такой чистой рясе? О Фрей! Возможно ли? Хоть убей, но я не думаю, что это так и что расходы на тебя больно ударят по моему кошельку. Поэтому хочу сделать тебе предложение. Как ты смотришь на то, чтобы стать моим подопечным, а не слугой? По крайней мере, до конца паломничества. А потом я… «куда-нибудь тебя пристрою». Кажется, так ты изволил выразиться?       — То есть как? Вы будете давать мне деньги — или, быть может, кормить меня — просто так? Но за какие заслуги?! Простите за резкость. Разумеется, я благодарен. Но позвольте: с чего такая щедрость?       — А почему бы и нет? Почему нет, если мне позволяют средства, если до сих пор люди видели от меня так мало хорошего и если ты… Не сочти за лесть, но я уверен: ты очень славный юноша.       — Сэр! У меня нет слов. Я так признателен вам. Но это не всё, о чём я хотел бы спросить.       — Слушаю.       — Почему Словострел… извините, сэр Словострел.       — Ну что ты! Иной раз я сам забываю, что он дворянин.       — Так вот почему сэр Словострел так взъелся на меня? Чем я ему не угодил? И почему вы так удивились, когда услышали моё имя?       — Потому что…       — И вот ещё что… Ох, простите, что перебил.       — Хватит. Говори.       — Почему «Лорд Решето»?       — Так, давай по порядку. Словострел вечно чем-нибудь недоволен, и я уже давно не обращаю внимания на его заскоки. А насчёт твоего имени, я прожил в Англии почти всю жизнь и всё же не устаю поражаться саксонским именам. Фрей пожал плечами. Он, конечно, догадывался, что его имя звучало непривычно для нормандского уха. Но чтобы настолько…       — Однако, как я вижу, прозвище «Лорд Решето» удивляет тебя ещё больше, чем меня — имя «Фрей». Меня тоже удивляет, как я ухитрился дожить до тридцати пяти лет. Знал бы ты, сколько стрел я словил! Ей-Богу, моё тело — настоящее решето.       — Ах, вот как.       Всё оказалось до нелепости просто. Аж не верилось.       — Что с тобой? — спросил Роланд. — Да-да, я вижу. Ты чем-то озабочен. Тебя что-то гложет.       — Я…       Подумать только! Живя в Ковыльнике, он не смел и мечтать о том, чтобы его отчим Амвросий хоть раз справился, как у него дела. А тут сам граф Глостершира, которого Фрей почти не знал, для которого значил не больше, чем нелюбимая охотничья собака, интересовался, чем он озабочен и что его гложет.       «Да если бы граф Глостершира! — готов был воскликнуть Фрей. — Так ведь словно бы Роланд из "Песни о Роланде"!»       Немудрено, что Фрей совершенно растерялся.       — Не то чтобы озабочен. И не то чтобы гложет…       «Что я несу?»       — Я так… Просто думаю.       — О чём же?       — Знаете, сэр, меня… мне очень нравится ваша рысь! Она такая красивая! — выпалил Фрей. — И очень похожа на крокотту из бестиария в нашей библиотеке. Вы знаете, кто такая крокотта? Заморское животное, которое запало мне в душу в семь лет. И до сих пор, — Фрей усмехнулся, — с позволения сказать, не выпало оттуда. Я часто размышляю, почему оно так важно для меня. Почему, когда мне грустно или страшно, я вспоминаю её, не пантеру или, скажем, хамелеона. Может, она несёт для меня какой-то символический смысл, в котором я сам не отдаю отчёта? Может, она олицетворяет для меня Бога? Или отца? Или мать? Или кого-то ещё? что-то ещё… Но почему именно она? И могло ли быть иначе? Мог ли я не прийти к тому, что теперь воображаю её? И вообще, могла ли моя жизнь сложиться по-другому? Ох, я не хочу пускаться в разглагольствования о свободе воли и Божественном предопределении, иначе потеряюсь совсем. Я хотел сказать: почему, когда мне плохо, я представляю, как лежу среди заснеженной пустоши и замерзаю; крокотта выходит из-за скрюченного чёрного дерева с красными сердцевидными листьями — почему так? откуда это в моём сознании? — и ложится подле, пытаясь согреть; я обнимаю её кривозубую морду. Иной раз я сам чувствую себя крокоттой. А в детстве даже играл в неё. Неужели всё это — от лукавого? Если нельзя любить крокотту, заснеженное поле, чёрное дерево с красной листвой, которые мне так дороги… Опять же, спрашивается: почему дороги? Но не об этом. Не сочтите за святотатство… Я никому в этом не признавался. Порой я жалею, что христианин, а не какой-нибудь платоник. Вы читали Платона? А, всё равно. Начал — доскажу. Будь я платоником, расценивал бы крокотту — и всё, что живёт в моём воображении, — как проекции вещей из иного — Совершенного — мира. Но для христиан, для монахов, это лишь ущербные божки, созданные по моему образу и подобию. Я обращаюсь к ним, когда нуждаюсь в утешении, хотя мог бы помолиться Троице или святым. Это почти дословная цитата Амвросия, моего отчима и нашего библиотекаря, чьим преемником я должен был стать. Впрочем, не все братья придерживались таких бескомпромиссных взглядов. Аббат Лев не считал, что я нарушаю заповедь «Не сотвори себе кумира»: у каждого-де свои пути сообщения с Богом. У меня, например, такой — своеобразный, но вполне допустимый. Ведь крокотта и человеческая фантазия — тоже Его творения. И кому верить? Скажите, вот кому мне верить? — Фрей поперхнулся, утомлённый долгой речью. — Столько мыслей, столько мыслей о самых разных вещах. Столько вопросов и предположений! Подчас я думаю, что хочу знать всё, о себе и о мире. Здесь и сейчас, а не на том свете. Но я спотыкаюсь даже на таких мелочах, как значение крокотты для меня, как подлинный смысл заповеди «Не сотвори себе кумира». Это сводит с ума. Должно быть, сам Господь карает меня за дерзость. Знаете, почему я напросился к вам? Причин несколько, но одна из них — я надеюсь: дальняя и опасная дорога в Иерусалим поможет мне что-нибудь понять. Надеюсь, что, взглянув на сам Иерусалим, я что-нибудь пойму. Ведь это заповедный город, и…       — Э-э… Фрей.       — О, а может, там живёт моя крокотта? Так вот…       — Фрей…       — Это заповедный город, поэтому…       — Фрей! Пожалуйста!       Фрей втянул голову в плечи.       — Простите, сэр. Разошёлся я… да?       — Ну-у…       — Вы остановили меня. Я утомил вас? Или вам… есть… что сказать?       — Видишь ли, Фрей…       — Что?       — Платон. Проблемы познания. И всё остальное… Тебе лучше…       — Да что же?!       — …не рассуждать о таких предметах. Боюсь, это не твоё.       Фрей дёрнулся, как от укола. Который, однако, предвидел.       — Что не так?       — Ох, Фрей. Вижу, я задел тебя. —       Роланд с сожалением покачал головой. — Да, пожалуй, это было резковато. Зря я вообще вывел тебя на эту исповедь. Кто ж знал? И я привык говорить то, что думаю. Ну же, не сердись.       — Я и не…       — Давай сменим тему. Ты вправе держаться любого образа мыслей, лишь бы это никому не вредило. Я не желаю препираться.       Для Фрея это прозвучало как «Ну и сиди в выгребной яме, раз тебе нравится. А я буду нюхать розы в прекрасном саду». Он понимал, что утрирует, что в словах Роланда не было ничего высокомерно-снисходительного, а если было — великовозрастный аристократ и не обязан церемониться с безродным молокососом, который не сегодня-завтра намеревался сесть ему на шею. Поэтому Фрей не стал закатывать сцен и просто сказал:       — Нет, объясните. Если нетрудно.       — Теперь я не знаю, с чего начать. Может, с того, с какой непочтительной вольностью ты обращаешься с теорией идей Платона?       — Непочтительной?! Я восхищаюсь Платоном!       — Что-то незаметно.       Ещё один укол. Такими темпами Фрей сам начнёт называть себя Решетом.       И как ему не стыдно? Разве можно быть таким ранимым?       — Или, вероятно, мне следует начать с того, какие неоправданно большие надежды ты возлагаешь на Иерусалим? Да, там умер и воскрес Христос. Я не умаляю значения Иерусалима для всех нас. И, конечно, не отрицаю: он отличается от деревень в окрестностях твоего монастыря. Но всё же я склоняюсь к мнению, что это вполне земной город, не волшебное «далеко-далеко» из сказки. Полагать, будто там живёт какая-то крокотта… Будто ты прислонишься лбом к золотой стене Иерусалима — или какую стену ты там представляешь? — и вся мудрость Вселенной вольётся тебе в мозг… Фрей, Фрей, Фрей. Нет. Я не должен был этого говорить. Но ведь ты не какой-то деревенский неуч. Тебя готовили в монахи-библиотекари. Так что готов поспорить, в глубине души ты сам понимаешь… Ладно. Всё. Я не хочу разочаровывать тебя. И… да… впрочем, забудь! Я не был в Иерусалиме. Возможно, я заблуждаюсь.       «И, тем не менее, твоя тирада обнаруживает весьма посредственные ум и кругозор, не говоря уж о том, что косноязычна», — прочёл Фрей в сощуренных глазах и поджатых губах Роланда. Но в следующий момент он опомнился и согнал брезгливое выражение со своего лица. А может, Фрею просто почудилось?       Но сейчас его волновало не это. И даже не стыд за себя: ведь действительно! Фрей был преемником самого образованного монаха общины, а верил в такие глупости.       Нет, Фрея тревожило другое: что, если Роланд прав? Что, если Иерусалим и вправду самый обыкновенный город?       Может, вернуться в Ковыльник, пока не поздно?       — Повторюсь, я просто предостерёг тебя. Посуди сам: не лучше ли заранее подготовиться к тому, что твои ожидания, возможно, разойдутся с действительностью? «Возможно», а не «точно». Так что прошу, не отчаивайся. И, главное, не стыдись. Если у тебя именно такие представления о Священном Городе, — промолвил Роланд так мягко, что Фрей расклеился совсем, — suum cuique.       — А я не хочу такое suum! Не хочу быть дураком!       — Ну почему же? По мне, быть дураком не так уж плохо.       То есть Роланд не отрицал, что считает Фрея таковым? Уточнять было страшно.       — Вот так так! — оживился Роланд. — Мне даже вспомнилась одна история. Правда, она едва ли годится для ушей вчерашнего… или, даже в сущности говоря, сегодняшнего послушника. Значит, это очень интересная история, тотчас смекнул Фрей. И весь превратился в слух.       — Словом, однажды я приревновал жену к другу нашей семьи, «этому дураку Гуго», как обозвал его в сердцах. Нет, нет, я не пытаюсь очернить ни Гуго, ни свою Иду! Это я погорячился!.. Но сейчас не об этом. Знаешь, что возразила мне моя бесценная в пылу ссоры? «Да что мне его остроты, его любезности? Я же понимаю: ерунда всё это. Вон бабочка в саду пролетела. Вон пыль у окна — гляди. Вот и весь Гуго с его болтовнёй». Да, Фрей. Мысли, чувства, слова, грёзы и мечты дурака — порхающие бабочки, танцующая на свету пыль. Но разве бабочки или, быть может, пыль — такое уж малоприятное зрелище? Особенно когда в твоей собственной голове — непроходимые чащобы мудрёных идей, топи сомнений, подземные лабиринты противоречий.       — Как красиво вы говорите, — восхитился Фрей, польщённый тем, в какие деликатные подробности своей жизни посвятил его Роланд. — Но подождите. Бабочки, чащобы… Вы обо мне и себе соответственно?       — Спасибо. И нет. Я вообще.       И всё равно Фрей невольно отождествлял себя с безмозглой бабочкой. Он и сам не знал, почему.       — Вдобавок вспомни, как в «Книге Екклесиаста». «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».       — Уж чего-чего, а печалей и скорби мне всегда хватало с лихвой, — почти обрадовался Фрей. И бодрые нотки в его голосе, столь не соответствующие сказанному, не ускользнули от слуха Роланда, что подтвердила его недоверчиво вскинутая бровь. — Нет, это правда. Просто…       — Я и не собирался уличать тебя во лжи. Но, может, твои печали и твоя скорбь — деланные? Я имею в виду: может, ты нарочно растравляешь свою душу? Хочешь убедить себя, что ты человек тонкий, сложный и мыслящий. Тебе приятно ощущать себя таким. Подумай над моим предположением.       — Да, ощущать себя таким — приятно, — немного погодя, повторил Роланд. — А вот быть таким на самом деле… и страдать по-настоящему… — Роланд печально прикрыл глаза и тут же встряхнулся. — Да на тебе лица нет! Господи, Фрей. Я же предлагал: давай прекратим эту демагогию. Считаешь, мне охота лезть тебе в душу?       Но Фрея было уже не остановить.       — Значит, по-вашему, я всё-таки вру. Только не вам, а себе. Нет, милорд. Я докажу, что…       — Ага! Всё-таки ты стремишься что-то доказать. Послушай. Не обижайся. Я просто желаю, чтобы наконец разобрался в себе. Ведь как-никак это нужно тебе самому. Итак, ты утверждаешь: «Я хочу знать всё о себе и о мире». Но зачем?       Фрей молчал.       — Быть может, чтобы кичиться своими безграничными познаниями и не более того? Быть может, даже твой воображариум — лишь средство для привлечения внимания? «Полюбуйтесь, какой я необыкновенный. Знаю Платона и таких редких зверей».       — Ни в коем случае! — завопил Фрей, словно в попытке заглушить мысль, что Роланд, возможно, прав.       — Ох. Ну зачем так? — Роланд потянулся рукой к плечу Фрея, и тот едва сдержался, чтобы не отодвинуться.       Заметив это, Роланд произнёс:       — Ещё раз: я ни в чём. Тебя. Не упрекаю. И желаю тебе только добра.       — Вы сказали, что я дурацкая бабочка, на которой только и можно, говоря фигурально, отдохнуть взглядом. И что я рисуюсь.       — Во-первых, касательно бабочек. Зачем принимать всё на свой счёт? Насколько я помню, мы толковали о моём товарище Гуго и дураках вообще. А вовсе не о тебе. Во-вторых, я лишь допустил, что ты рисуешься. Да, я развращённый светом, очерствлённый войной стареющий лорд, которому везде мерещатся заговор и засада. Тебе виднее, Фрей. Наконец, в-третьих, ты сам решил, будто рисоваться и быть дурацкой бабочкой — плохо. И сам расстроился. И потом, с какой стороны это плохо? Что вообще есть плохо, а что — хорошо? Что такое глупец? Умный человек? Тонкий, сложный и мыслящий человек? Я устал. Давай остановимся на том, что мы просто кое в чём расходимся. — Роланд всё-таки положил руку на плечо Фрея. — И что отлично дополним друг друга, когда познакомимся поближе. Хотя возможно, у нас куда больше общего, чем видится мне сейчас.       — И всё-таки мне кажется… — растроганно заморгал Фрей. Мало того, что Роланд успокоил его гордость, так ещё и почти открыто предложил ему дружбу. — Всё-таки мне кажется, что, говоря о чащобах сомнений… то есть топях идей — короче, о лабиринтах в голове, вы намекали на себя. Расскажите же. О себе. Чем вы живёте… и всё в таком роде. Вы выслушали меня, значит, и я должен выслушать вас.       Роланд стиснул плечо Фрея почти до боли и, одёрнув руку, вскочил со ствола.       — Кому должен? Мне? А может, сперва стоит осведомиться, хочу ли я что-либо рассказывать?       Фрей опешил и виновато потупился, признавая, что действительно допустил вольность. И всё-таки — Фрею было неловко за это чувство — всё-таки он был уязвлён. Вот, значит, как? Он пустил Роланда в свой «воображариум», а Роланд не желает пускать его в свой: Фрей осквернит его своим присутствием. И вообще, только такие ничтожные пачкуны и пошленькие мотыльки, как он, открываются первому встречному. А выдающиеся личности вроде Роланда скрытны и замкнуты.       Фрей понимал, что опять сочиняет, что на самом деле Роланда просто возмутила его бестактность. Но ничего не мог с собой поделать.       Тем временем Роланд смягчился и снова присел рядом.       — Простите, милорд.       Роланд не ответил. Тишина тяготила, вдобавок хотелось поскорее замять случившееся. Поэтому Фрей решил рискнуть и возобновить беседу:       — И вот что, сэр. Можно полюбопытствовать: где вы научились всем этим премудростям? Не каждый монах рассуждает так последовательно и знает слова вроде «материя», «теория» и «абстрактный». Не говоря уж о мирском и военном человеке!       — Это всё моя мать, долгих ей лет. Очень начитанная и образованная женщина. Если отцу было достаточно, чтобы я научился сражаться, охотиться, немного играть в шахматы и самую малость бренчать на арфе, то мать полагала: единственный наследник рода Люнксдоре должен быть не только знатнее и богаче, но и умнее прочих дворян. К счастью, мне было откуда понабраться этого самого ума. Наша семья испокон веков держит библиотеку.       — Понял. Благодарю, что поделились.       Фрею стало жаль Роланда. Должно быть, он чувствовал себя одиноким среди этих полуграмотных мужланов — его вассалов и дворни. И, возможно, именно этим объяснялись его непростой характер и неоднократные намёки на тяжёлую жизнь.       А ведь Фрей тоже отщепенец.       — Милорд. Позвольте сказать вот что: я действительно сакс, но то, что вы нормандец, нисколько не смущает меня. Я поступил в Ковыльник... Это, если что, народное название моего монастыря. Ведь, как вы наверняка заметили, он стоит на поросшей ковылём равнине. Так вот, сэр: я поступил в Ковыльник в четыре года, когда мои родители погибли в пожаре. Поэтому вырос с убеждением, что все племена равны перед Богом. Кроме того, ваш народ не причинил никакого зла лично мне. Словом, опять же, я ничего не имею против вас.       — И я не имею ничего против тебя.       Роланд заложил за ухо жидковатую, тронутую сединой прядь, и в этом несколько демонстративном жесте были и ласка, и внушение: «Вот как бережно я отношусь к тебе. И не потерплю, чтобы ты злоупотреблял этим». Возможно, он действительно сказал бы что-то подобное, но не успел.       — Господин! — раздался изумлённый возглас, и из-за дерева показался Жеан. — Вот вы где. А мы обыскались. Дело как-никак к ночи. Сюда! Он тут!       Захрустели сучья, зашуршала листва — и на поляну выступил Словострел, а за ним — Вильям уже в другом — буром — берете.       — Ах, это вы, — с облегчением выдохнул Роланд. — Мне очень совестно, если я заставил паломников беспокоиться. Беседа с новичком оказалась такой занимательной, что я начисто потерял счёт времени.       Жеан недоумённо поднял брови, а Вильям передёрнул плечами — «Опять, мол, хозяин блажит». О чём можно, выражаясь языком этого усатого любителя беретов, «болтать болты» со слугой два часа кряду?       — Пойдёмте, — сказал Роланд и, поднявшись, зашагал в лагерь. — Фрей! Ну где ты там? Вставай! За мной!       — Встаю. За вами. Да…       Ни разу в жизни Фрей не испытывал столько противоречивых чувств за такое короткое время. Никогда доселе мысли его не сменялись так стремительно и беспорядочно. Но в конце концов остался лишь стыд. Фрей стыдился всего, что сказал и сделал сегодня. Хотя и смутно помнил, что это было. На него нашло. Его понесло. Вот и всё.       Когда сгораешь от стыда, кажется, что на тебя глазеет весь мир. Хотя, конечно, Фрей понимал: на него, идущего позади всех, не смотрит никто. Или… Он поднял взор, чтобы убедиться в этом, — и тут же уронил, не выдержав враждебного взгляда Словострела.       «Опять. Да чем я ему насолил?»       Возможно, Фрей и впрямь напрасно изводил себя. Однако это было сильнее его. И решительно ему не нравилось.