Лорд Решето

      Жизнь моя прошла в бесплодных поисках, блужданиях, бессмысленном многословии. То было небытие.

«Седьмая печать» (И. Бергман, 1957)

Алиса, сказку детских дней

Храни до седины

В том тайнике, где ты хранишь

Младенческие сны,

Как странник бережет цветок

Далёкой стороны.

Л. Кэрролл. «Алиса в Стране Чудес»

             Сызмальства Фрей только и слышал о себе: «странный» да «мечтательный», «мечтательный» да «странный». Он никогда не спорил с этим, лишь задавался вопросом: что сделало его таким? Быть может, первое воспоминание? Многие, кому он рассказывал о нём, замечали, что оно очень странное. А некоторые даже впадали в мечтательную задумчивость. Так чего ожидали от Фрея все эти люди? Ведь он рос под впечатлением от этого воспоминания, как иной ребёнок растёт на какой-нибудь сказке или песне.       Нет, первым, что запомнил Фрей на всю жизнь, были вовсе не имена родителей — Вальтер и Лина. И не название родной деревни — Белые Двери. И даже не то, как одним майским утром 1077 года он угодил в местный бенедиктинский монастырь, известный в окрестностях как Ковыльник. Первым, что запомнил Фрей на всю жизнь, было нечто совершенно другое.       Этим «другим» были жар от огня, смрад дыма и ощущение, будто тебя несут на руках, а после сажают на землю. Этим «другим» была горящая хижина, которую Фрей увидел следом и которая едва не ослепила его в ночном мраке. А главное — этим «другим» было стоящее подле неё невиданное существо. С человеческими ногами в обтягивающих розоватых штанах, руками — или лапами? — а может, клешнями? — скрытыми под бледно-фиолетовой пелериной до пояса и головой не то самого очаровательного, не то самого жуткого на свете зверька. И, что самое удивительное, этот человекозверёк с миловидной, как у сони, мордочкой, поникшими, как у пригорюнившегося щенка, ушками, но леденящим взглядом выпученных, как у рыбы, глазищ, кажется, спас Фрею жизнь — вытащил его из пожара.       «Ну разве не похоже на сказку? Странную и мечтательную сказку», — впоследствии оправдывался Фрей за свой соответствующий этой «сказке» характер.       По прошествии лет «личность» существа так и осталась для Фрея загадкой. Зато он узнал, что это был за пожар. А точнее, Фрею поведал об этом Амвросий — монах-библиотекарь, который забрал его в Ковыльник.       — Ты спрашиваешь, откуда ты взялся, — произнёс Амвросий тогда. — Что ж, ты вправе знать. Я привёл тебя сюда около пяти лет назад, когда твои родители — крестьяне Вальтер и Лина — погибли в пожаре. Тебе было всего три или четыре года.       — О-о, отец, — только и смог простонать Фрей.       Возможно, он принял бы эту новость легче, если бы Амвросий был менее прямолинеен и, по крайней мере, попытался изобразить сожаление. Однако он изложил её как проповедь, с деловитым смиренномудрым видом, так шедшим его чинной осанке и невозмутимому, широченному, но с мелкими и тонкими чертами, лицу.       — Расскажите… всё, отец. Пожалуйста. Амвросий отвёл глаза. Не столько скорбно, сколько смущённо. Фрей почувствовал себя виноватым — сам не зная, в чём.       — К сожалению, — проговорил Амвросий мягко, но с таким нажимом, что лучше бы продолжал прежним тоном, — никто не смог бы ответить наверняка, почему загорелся ваш дом. Вероятно, перед сном кто-то из твоих родителей машинально подкинул полено в камин, не заметив, что там тлел огонёк. Затем оно выкатилось или дало искру. Либо же Вальтер и Лина забыли погасить лампу, и её сбил ваш домашний хорёк. Мало ли, чего не бывает.       — А если кто-то...       — Вот это да! — воскликнул Амвросий со смесью удивления и негодования. — Вот так догадки в восемь лет!       — Мало ли, чего не бывает, — без задней мысли подхватил Фрей.       Амвросий устало выдохнул.       — Если верить... крестьянам, среди них... у Вальтера и Лины не было врагов. В деревне их очень любили. Можно, конечно, допустить... всеобщий заговор, но ты же понимаешь... что это бред? Тем более, в этом случае... зачем им было вызволять тебя? Да. Лину и Вальтера просто не успели спасти.       — Но что вы делали в деревне? — осторожно поинтересовался Фрей, ощущая, как непонятный холодок поднимается со дна его живота.       — Дело в том, что утром того дня лекарю срочно потребовалась звёздчатка. Однако он не мог отойти от постели тяжелобольного Севера, для которого и хотел приготовить снадобье из этой травы. Поэтому аббат послал меня. Путь к лесу, где растёт звёздчатка, ведёт прямиком через Белые Двери, и, стоило мне объявиться там, как крестьяне тут же предложили взять тебя в монастырь. Вот и вся история.       — Если честно... не вся. Я помню кое-что ещё.       Амвросий вздрогнул и, нервно погладив короткую, тщательно прочёсанную бороду, пристально уставился на Фрея. Тот сглотнул и отступил на шаг, упёршись в ствол трухлявой яблони (вся их беседа протекала в монастырском саду).       — Что… ты... помнишь?       — Перед тем, как вы забрали меня в Ковыльник…       — Забрал в аббатство Святого Свитина. Запомни: аббатство Святого Свитина. Вот как называется наш монастырь на самом деле. Ни к чему повторять за глупыми мирянами и нерадивыми братьями.       — Простите, отец, этого больше не повторится. Так вот. Я помню… Помню… Только выслушайте. Прошу. И ещё скажу: я не сумасшедший. Не надо меня сразу к лекарю, хорошо?       — Не томи.       — Хорошо?!       — Хорошо.       — Короче. Я помню… Ой. Что это с вами?       — Вот насколько… я не переношу… глупых вопросов… настолько… их любишь ты. Ты же знаешь, у меня астма! Дыхание… занялось… немного. Фух… А теперь послушай… мальчик. Давай… закончим… на этом. Что было… то прошло. Возможно, сейчас тебе больно… слышать эту пословицу, но однажды ты поразишься, сколько мудрости способно уместиться в четыре коротких слова. Я рассказал… тебе обо всём этом не для того, чтобы ты бередил старые раны. Скорей наоборот: чтобы раз и навсегда закрыть вопрос с твоим прошлым.       — Да, да! — Опять нотации... — Но неужели вам даже не интересно, что я помню?       — Ладно. Что ты помнишь? Только быстро. У меня полно дел.       Фрей глубоко вдохнул и принялся рассказывать.       — Ну и ну, — рассеянно протянул Амвросий, когда он закончил. — Вот что. Ведь эта, как ты её назвал, Чудна́я Мышь больше не являлась тебе, верно? Так и не бери в голову.       — Что? Извините. Вы так тараторите, что я не понимаю.       — Я говорю, что тебя спас один из селян, а Чудная Мышь — плод неокрепшего детского ума, помрачённого дымом и страхом. Также не исключаю, что тут не обошлось без Дьявола. И что даже сейчас он искушает тебя.       — Как искушает? — испугался Фрей и огляделся. Вдруг Нечистый Дух где-то здесь? Лично явился Фрею, как Христу в пустыне.       — Да. Искушает. Заставляя возвращаться мыслями к этому видению. Так что забудь о нём. Ты же не хочешь и вправду сойти с ума?       — Ну-у…       — Хотя постой. А может, ты всё выдумал? Чтобы привлечь к себе внимание! Или попросту подшутить надо мной! Может, это брат Матфей тебя настропалил?       — Нет, что вы.       — Тогда забудь!       «Но Чудная Мышь спасла мне жизнь, — возразил Фрей про себя. — Пусть даже Амвросий прав, пусть на самом деле меня вынес из пожара какой-нибудь крестьянин. Я-то запомнил так, как рассказал. Как же я забуду своё "искушение", если уже запомнил его?       И может, я всё-таки хочу сойти с ума? Не знаю. Но точно хочу снова увидеть Чудную Мышь. Или не её, а, например, Роланда. Или крокотту. Ведь они мне как друзья. Хоть и воображаемые.       Но что это всё-таки была за Мышь? И была ли она вообще?»       Впервые в жизни Фрей не только растрогался при мысли о том достопамятном утре, но и озадачился этими вопросами. И ещё большее замешательство вызвало у него поведение Амвросия. Возможно, Фрей был крайне испорченным и бездуховным ребёнком, но смерть родителей пугала его сильнее, чем какая-то рыбоглазая двуногая соня, которая так взбудоражила его приёмного отца.

***

      Стоял необычайно знойный августовский полдень 1094 года. Повар Матфей, ризничий Пётр и послушник Фрей отбывали наказание за нарушение монастырского устава. Полдень был временем отдыха, и, пока община бездельничала, друзья собирали чёрную смородину в саду.       — Жарко, — пожаловался Фрей и, бросив пригоршню ягод в стоявшую рядом корзину, встал с корточек, чтобы размять поясницу.       — Книге тоже жарко было, — усмехнулся Матфей, сорокапятилетний коренастый мужчина с лысой головой, но пышными бровями «домиком». Вкупе с нависшими веками они придавали Матфею удручённый вид. Быть может, поэтому он столько шутил и паясничал — хотел доказать, что на самом деле весельчак.       Но кому-кому, а Фрею было не до веселья.       — Да ну вас.       — А что? Неправду говорю?       Фрей пристыжённо зажмурился. Его наказали за то, что он случайно задел свечу, под которой работал скриптор Беда. Свеча упала на «О природе ничто и тьмы» Фридугиса, и от роскошного кодекса, собственности соседнего аббатства, остались лишь медные застёжки да клочья обуглившегося пергамента.       — Фрей не хотел, а вы, брат Матфей, сами напросились.       Это говорил Пётр — тучный и неуклюжий двадцатитрёхлетний брюнет, самой примечательной чертой которого была вечно закусанная — если только он молчал — нижняя губа.       — Вот что вы за ужином развели? — продолжал Пётр. — К чему была эта ваша, как вы выразились, «пантомима "Псы едят крохи, падающие со стола господ их"»?       — А к тому, что у меня кусок в горло нейдёт, когда мы сидим как на поминках. И потом, зайца не спросили.       — Какого зайца?       — А того, для которого весь мир — пень.       — Это какого? Я дурачок.       Матфей сплюнул.       — Скажи спасибо, что нас разделяет Фрей и что у меня болят колени, а то я б тебе навешал, честное слово.       «Эх, Пётр, Пётр», — с сожалением подумал Фрей.       Увы, слово «дурачок» в устах Петра не было праздным оскорблением в собственный адрес. Пётр действительно страдал редкой и малоизученной формой слабоумия. Он знал, что зайцы имеют привычку стучать лапами по деревьям и пням, но, скорее всего, в силу своего недуга, часто с трудом понимал шутки и намёки. Потому-то и не сообразил, что под зайцем Матфей подразумевал его. Но чем Пётр заслужил такое сравнение? Дело в том, что, будучи «дурачком», он выражал чувства иначе, чем «умные люди». Так, впадая в дурное настроение: грусть, злость или тревогу — он не плакал и не ломал руки, а принимался барабанить ладонями по первой попавшейся поверхности. Зачастую ею оказывалась какая-нибудь стена или дверь, но в худшие дни Пётр мог отлупить и свежий урожай капусты — либо, на радость монастырскому коту Тиберту, выбить пыль из его лежанки в кладовой. По заверениям самого Петра, приступы «заячьей дроби» были сродни судорогам при падучей — то есть он не мог ими управлять. И поскольку такие люди, как Пётр, — самые честные и искренние на свете, братья не сомневались в этом и старались не сердиться на него. Но когда «заяц» избрал «пнём» церковный алтарь, подобного святотатства не стерпел даже добрейший аббат Лев. Вот почему сейчас Пётр работал с Фреем и Матфеем, а не отдыхал с остальными.       Да, он провинился. И всё-таки Фрей сочувствовал ему.       — «Вразуми согрешающего, но не осуждай падающего, ибо последнее есть дело злоречивого, а первое — желающего исправить», — осадил Фрей Матфея.       — Думаю, насчёт вас с Петром у Лактанция тоже афоризмы найдутся.       — Не у Лактанция, а у святого Нила Синайского, брат Матфей.       — Велика разница!       — Вы кощунник.       Фрей оскорбился, но нисколько не удивился. Может, когда-то Матфей и читал богословские труды, однако сейчас его интересы не выходили за пределы монастырской кухни.       — О чём мы болтаем? — спохватился Матфей и, встав с корточек, крикнул: — Эй, Пётр!       Пётр тоже поднялся, но взглянул не на Матфея, а куда-то сквозь.       — Открою секрет, но собирать смородину не значит купать руки в корзине. Что ты там ворошишь? Пять ягод собрал! И угасни со своим «Кри-и-ик бакла-а-ана, сто-он помо-о-орника»!       Когда Пётр говорил, голос его звучал даже приятно — мягко и переливчато. Но когда принимался петь, монахи не знали, куда деваться от этого писклявого и однообразного комариного зуда. К сожалению, отучить Петра от человеконенавистнической склонности к музыке было так же трудно, как от его заячьих повадок.       — И что это за песня такая? — поинтересовался Матфей. Впрочем, вряд ли ему действительно было любопытно — скорее просто хотелось загладить вину: уж слишком резко он одёрнул Петра.       — «Морестранник», — без тени смущения или обиды пояснил тот. — Стихотворение вообще-то.       — А-а. Давно пора! А то всё «Видение Веттина» да «Видение Веттина». Уже года полтора только о нём и талдычишь. Поздравляю с новой одержимостью.       Пётр захихикал, и это напомнило Фрею уже не комариный зуд, а поросячий визг.       — А-а-а! — взвыл Матфей. — Зачем так громко? Ты вообще слышишь себя? Ладно, работай давай.       — Сами, — вяло огрызнулся Пётр и продолжил «работать» — если вращение ягод да задумчивое поглаживание листьев можно было так назвать.       Некоторое время друзья провели в полном молчании, но вдруг Матфей щёлкнул пальцами, будто что-то вспомнил, и произнёс:       — Давно хотел спросить: что вы думаете насчёт этой дребедени? Ну, я про то, что Сильва всю округу в церкви сегодня собирает, даже нас, монахов. Под Сильвой Матфей разумел Сильвия, настоятеля местного прихода.       — Наверное, он хочет сообщить что-то важное, — предположил Фрей, выбросив ягоду, по которой ползла гусеничка.       — Неужели настолько? Выманивать Божьих людей в мир, это логово греха, этот вертеп соблазнов!.. — Матфей трагически приложил руку ко лбу и завалился на спину.       — Брат Мат-фей! — вскричал Фрей не то с восхищением, не то с негодованием и прыснул, правда его смех тут же заглушило пронзительное хихиканье Петра.       — Охо-хо. — Матфей поднялся, размял шею, снова опустился на корточки и добавил уже серьёзно: — Вот вам смешно, а мне не по себе. Ой, как не по себе. Да будет хихикать там! — Матфей встал и, запустив в Петра ягодой, сел опять. — Вообще что-то не то в мире делается. Когда Север вернулся из аббатства Святой Эльфгифу...       «За что мне это? — мысленно простонал Фрей и, вместо того чтобы бросить сорванную ягоду в корзину, так сжал её в пальцах, что раздавил. — За что?»       Именно этому аббатству — аббатству Святой Эльфгифу — принадлежала «О природе ничто и тьмы», и сегодня утром новоиспечённый лекарь Север посетил его лишь затем, чтобы возместить нанесённый Фреем ущерб. На эти деньги Север мог бы преспокойно приобрести земельный участок в одной из деревень на своём пути — вот какая дорогая была книга.       — Ты слушаешь? — нахмурился Матфей.       — Слушаю, — ответил Фрей.       — В общем, приходит наш Сева нынче из Эльфгифы, и я ему: «Давай выкладывай, что интересного видел и слышал, не закрыли ли ещё таверну "Груздь", где я работал», и всё такое. Ну, он и говорит — поломавшись, конечно, и с таким видом, словно от меня чесноком несло, — что самым необычным был бессвязный диалог старухи и какого-то парня. «Лорд Решето идёт сюда», «Лорд Решето скоро будет», «Он приближается».       — Чего?!       — Вот и я так Севе ответил. Ты что, мол, деньги за книгу в моём «Грузде» пропил? Или не дослышал чего? «Нет», говорит.       — Может, он пошутил?       — Сева? Пошутил? Это ты шутишь! Лорд Решето... Что это? Прозвище? Титул? А то и — как знать? — может, имя? Звучит настолько нелепо, что даже жутко. Такое в голове рисуется. И это «такое» ещё и «идёт сюда». Так светопреставления предрекают всевозможные. Бр-р.       — Думаю, это что-то из разряда Чудной Мыши, — робко подал голос Пётр.       — При чём тут она? Лишь бы что ляпнуть.       — Брат Матфей, ну зачем так? — напустился Фрей.       — Извини, Пётр. Но правда: Мышь просто померещилась Фрею, и было это сто лет назад. Как она связана с Лордом Решето, который «приближается» сейчас и, стало быть, в самом деле существует?       — Может, и Мышь есть, — бесстрастно отозвался Пётр. Он уже и не пытался собирать ягоды — лишь бессмысленно сидел на корточках, раскачиваясь взад-вперёд.       — Не зна-а-аю, не зна-а-а-аю, — призадумался Матфей. — Слушай, Фрей. А ведь, пожалуй, Мышь действительно была. Точнее, был человек, одетый ею. Наверное, для тебя это слишком прозаическое объяснение, но ты уж не взыщи: такой вот я Фома неверующий.       — Что вы? Я тоже склоняюсь к этому, брат Матфей. Вопрос в том, кто и зачем...       Договорить Фрей не успел: в этот миг могучий удар колокола, призывающий к обеду, прорезал матовую тишину полудня. Монастырские строения обрамляли сад, образуя подобие прямоугольника, и длинное чернокаменное здание трапезной, наряду с кладовой, погребом, спальней, а также помещениями для скота, составляло его восточную «грань». Туда-то и устремились Фрей, Матфей и Пётр. Когда они добрались до трапезной, остальные двадцать монахов уже толпились у двери.       — Как успехи? — кивнул новоприбывшим Лев, невысокий пятидесятипятилетний мужчина с безмятежным, но умным прямоугольным лицом, лучистыми голубыми глазами и какой-то благодушной ленцой в голосе и движениях.       Матфей поставил на землю две полные корзины.       — Молодцом, брат Матфей. — Лев подошёл ближе — взглянуть, сколько собрали Фрей и Пётр. — Почти полторы корзины? Хорошо, Фрей. Ох, Пётр!       — Я дурачок.       — Может, накинуть тебе ещё семь дней? Дурачок...       — Угу, — тонким голосом ухнул Пётр. Он часто издавал этот звук и едва ли сам понимал, что тот выражает.       — А я говорил! — всколыхнулся Матфей. — Почему у меня отработка две недели, а у него — одна?       «А у меня вообще три», — подумал Фрей.       — Полегче, брат Матфей, не то я продлю вашу епитимью. — Лев сделал паузу и добавил уже мягче: — Мне кажется, или вы чем-то озабочены?       — А вам Сева про Лорда Решето ничего не рассказывал?       Возмущённый выкрик Севера «Сева?! Я бы попросил!» потонул в смехе и недоумённых возгласах.       — Не надоело вам выкобениваться? — послышалось печально знакомое Фрею брюзжание, когда шум прекратился. И, прежде чем Лев потребовал от Матфея объяснений, вперёд выступил Амвросий, который и произнёс эти слова. — Лорд Решето! Сил моих нет! Лорд Решето!.. Вот наслушаешься вас и, грешным делом, задумаешься: может, моё предположение вовсе не так абсурдно? Может, Фреева Чудная Мышь на самом деле ваша затянувшаяся шутка?       — Он ни при чём! — выпалил Фрей.       И тут же стушевался       Что на него нашло?       — Это... не его шутка. И вообще не шутка.       Амвросий вздёрнул бровь — так плеть взвивается над преступником.       — Одиннадцатая степень смирения?       — «Одиннадцатая степень смирения есть, если монах когда говорит, говорит кротко и без смеха, смиренно, но с верностью, немного, но разумно, и не возвышая до громкости своего голоса, ибо написано: слова благоразумных взвешиваются на весах».       — Итак, что ты нарушил?       — «Возвысил до громкости свой голос».       — И?       Фрей лихорадочно соображал, что сделал не так. Сгорая от стыда, он уронил голову и, уставившись на лист каштана под своим башмаком, понял, что не только не знает, чем провинился, но и забыл, в чём состоит одиннадцатая степень смирения, чего хочет Амвросий. Лишь одна мысль назойливо лезла в голову: «Какое унижение; когда это кончится; унижение…»       — Похоже, ты не понял моего вопроса, — отчеканил Амвросий. — Повтори его.       — «Что я…»       — Что ты…       — «…н-н-нарушил».       — Я не слышу.       — «…нарушил»!       — Не вопи. Так что ты нарушил? Что ещё? Нет, не щипли пояс. Смотри на меня и отвечай чётко, чтобы услышали и поняли все: что. Ты. Нарушил?       «Какой идиот; куда я выскочил; идиот; унижение…»       — Я знаю: ты не тупица. Ты упрямец и нарочно изводишь меня. — Тонкий рот Амвросия брезгливо искривился.       — Фрей нарушил правило «Монах говорит немного, но разумно», — объявил Амвросий общине после недолгой паузы.       — Но позвольте!.. простите… Ведь я сказал правду! Что может быть разумнее правды?       — Я обращался к брату Матфею, а не к тебе. Разумное, но непрошеное суждение — всё равно, что неразумное.       Амвросий отвернулся и махнул рукой.       — Останешься без обеда. И не приставай ко мне со своей ерундой.       Фрей надвинул капюшон чуть не до самых губ, невольно поблагодарив святого Бенедикта за эту незаменимую деталь одежды. Вот так. Теперь никто не видит его пылающего лица. Фрея нет — и никого нет; Фрей — улитка, улитка в домике, ведь он так любит улиток, медлительных и незаметных: у них куда больше смирения, чем у него. Тем временем Пётр держал дверь, ожидая, пока все монахи войдут в трапезную. Фрей вошёл тоже. Но за стол не сел.       — Сними капюшон, — потребовал Амвросий.       Фрей сдёрнул его с такой яростью, что Амвросий прибавил:       — И не ерепенься.       Братья приступили к обеду.       Фрей топтался у двери и жевал губами, наблюдая, как со скатерти исчезают каштановые лепёшки, печёная треска, огурцы и лук, орехи и яблоки. Есть хотелось ужасно, ведь монахи трапезничали всего два раза в день и со вчерашнего ужина во рту у Фрея не было маковой росинки.       — Покорми лошадей, — велел Амвросий ему, когда обед кончился. — Брат Север, может, вы сопроводи…       — Матфей! Фрея сопроводит брат Матфей, — вмешался Лев, восседавший во главе стола на резном кресле чёрного дерева.       Амвросий покорно склонил голову. Он не только умел ставить на место Фрея, но и знал своё собственное.       Матфей встал из-за стола, и они с Фреем побрели к выходу.       — Глянь-ка, похолодало! Ветерок! — поёжился Матфей. — Ну, пойдём. Загоны и сараи для животных теснились за трапезной, у самой монастырской стены. Матфей направился было туда, но вдруг остановился и зашагал в обратную сторону.       — Куда вы?       — Я кое-что забыл в саду.       Фрей закатил глаза и поплёлся за Матфеем. Вскоре тот остановился у разлапистого сливового дерева и принялся рвать плоды.       — Что вы делаете?       — На. Заешь горе. — Матфей протянул несколько слив Фрею.       — Что вы? Нельзя. Нет.       — Полно. Ведь я обязан тебе. Ты не дал в обиду старика Матфея. А кто такой этот старик Матфей? Правильно. Повар. Не лорд Решето и не пэр Сито, а скромный повар. Который только и может, что вкусно накормить.       — Грешно.       — Пф-ф-ф-ф-ф! Какая радость, что, когда тебе стукнет шестьдесят, как Амвросию, меня, скорее всего, уже не будет в живых. Если я и увижу, как ты превратишься в ханжу и зануду вроде нашего буквоеда, — там, — Матфей указал на небо, — мне будет не до этого. Вот скажи, разве ты заслужил это наказание?       — Наверное, отцу Амвросию виднее.       — Не знаю, как насчёт наказания… — Матфей потянулся. — Ух-х, хорошо!.. Не знаю, как насчёт наказания, но упрекнули тебя точно за дело. Ты действительно говоришь неразумно. Вот же рохля!..       — Я?       — Ты-то ладно. Лев рохля — вот в чём засада. Будь я аббатом, кулаком бы по столу треснул: «Э, браамвро! Ты вроде ещё не настоятель. Смотри у меня: наказывай, да не казни». А этот если чему и воспротивится, так только исподтишка, чтоб никого не обидеть. Даже если такие, как Амвросий, сто раз заслуживают. Ты же понял, что Лев тебя пожалел? Потому велел, чтобы я тебя сопроводил, а не Север. Север бы спуску не дал, а я душка.       — Не такой уж вы душка, брат Матфей.       — Чего это?       — Вы слишком суровы к настоятелю. Суровы — и неблагодарны. Будь он твёрже, давно выставил бы вас вон.       — А вас с Петром бы не выставил.       — Да и нас бы, наверное…       — …вас бы вышвырнул! — заключил Матфей.       Это была плоская шутка, но он отколол её с таким жаром и душой, что Фрей рассмеялся. Матфей удовлетворённо сощурился и пробасил:       — Поешь всё-таки. Ненавижу, когда люди голодают ни за что ни про что. И лошади тоже. Их я сам накормлю. Я здесь повар, не ты.       И Матфей ушёл. Фрей растроганно улыбнулся и облегчённо вздохнул. Как славно остаться одному среди деревьев, кустов и камней, которые не говорят колких слов, не бросают осуждающих взглядов. Всецело проникнутый этим ощущением, Фрей и не заметил, как вгрызся в бежевую мякоть сливы, после чего принялся поглощать фрукты один за другим.       Он успел сточить пять или шесть слив, прежде чем осознал, что творит. Монастырская слива не запретный плод из райского сада. Но то, что Фрей ослушался Амвросия, своего наставника и приёмного отца, было возмутительно. И ещё хуже было то, что Фрей нисколько не раскаивался.       Впрочем, это не означало, что он не презирал себя. Однако Фрей полностью поддерживал Льва, убеждённого, что евангельский призыв «возненавидеть душу свою» подразумевает смиренное сознание собственного несовершенства перед Богом, а не ядовитую досаду посрамлённого гордеца. Фрей же, увы, испытывал второе.       Фрей не знал, как разрешить эти противоречия, и в такие моменты он делал то, из-за чего его считали мечтательным и странным, — отвлекался на что-нибудь, приятное для себя, но нередко непонятное братьям: воспоминание о событии собственной жизни или человеческой истории; какую-нибудь фантазию; картину природы, красивую вещь, впечатление от недавнего сна, текст, иллюстрацию или икону. Впрочем, иной раз Фрей сам ломал голову, что нашёл в том или другом предмете и явлении. И зачастую это приносило лишь новые разочарования. Ведь единственное, к чему приходил Фрей в процессе длительного и напряжённого самораскапывания, было осознание: вот он, мир его души, такой, какой есть.       И сегодня Фрей решил снова сбежать туда.       Фрей уселся под сливой и, наслаждаясь прохладой тени, запрокинул голову. Какое интересное облако — там, меж ветвей. Походит на боевой рог. Фрей вспомнил «Песнь о Роланде» — поэму детства, в которой боевой рог главного героя — Олифант — играл далеко не последнюю роль.       А после Фрей подумал о любимой монастырской тёлке, умершей от бешенства пять лет назад: она была на редкость длиннорогой. Затем он мысленно воссоздал недавний сон: рог неизвестного животного валяется в колючем кустарнике среди глинистой пустыни с оставшимися от какого-то города колоннами немыслимой высоты. Кто-то ревёт долго, отрешённо — должно быть, то самое животное, которому обломали рог и которого Фрей не видит сквозь пыльную бурю. Облака и коровы, вой ветра и сухие растения. Как всё это было замечательно.       «Но чем? Почему? И откуда эта пустыня, эти колонны взялись в моей голове? Из какой-то книги? Могла ли та бешеная крыса не укусить Туру или это было предрешено? А вдруг всё это нехорошо? Вдруг то, что меня так завораживает образ рога, означает, что я тянусь к Дьяволу, которого часто изображают с рогами? И вдруг это грех – так любить свои сны? Почему…» Фрей поспешил отбросить все эти вопросы. Скорее всего, он не нашёл бы ответов на них, а ему и без того хватало огорчений.

***

      — Что сидите?       Фрей вскочил. Из-за деревьев показался Пётр.       — Да так. Что случилось, Пётр?       — Нас звали в церковь, забыли? Где Матфей? Он был с вами, сэр.       — Придёт. Сколько можно, Пётр? Какой я тебе «сэр»?       — Вы же не «монах», чтобы к вам «брат» обращаться. Вот и приходится говорить «сэр», ведь я уважаю вас не меньше, чем других. Вы умный, а я дурачок. Вон меня даже «братом» давно не называют, потому что дурачок. И Мэри меня поэтому в монастырь спровадила. А вовсе не за тем, чтоб я за неё молился.       Мэри он называл свою бабушку и регулярно напоминал, почему та отдала его в Ковыльник.       — О Пётр! Сколько раз повторять? Ты… А вот и Матфей.       Тот направлялся к ним.       — Эй, что стряслось?       — Нас звали в церковь, забыли? — повторил Пётр ровно тем же тоном. Фрей и Матфей переглянулись и последовали за Петром.       — Можно пошустрей? — попросил его Матфей. — Эй, там! Это травинки, а не ножи. Чего их перешагивать? Навернёшься ведь! Ну, давай за руку возьму, что ли.       — Оставьте, брат Матфей. Пойдёмте вперёд, — сказал Фрей, обгоняя Петра.