Горькая сладкая вата

«Суга в замешательстве», — вздыхает Ойкава, осознавая, что разговаривает со стеной. «Суга в ахуе», как он ранее ёмко выражается сам. Другу он ничего не рассказывает. Отношения между ними натянутые после игры с Нииямой: Суга бранится, что Ойкава умалчивает о полученной травме, тот — что это его дело и его здоровье. Хихикая и прихрамывая, Ойкава добавляет, что это пустяки, несмотря даже на уход третьегодки-связующей, заставший команду врасплох; ведь у Карасуно есть крепкая опора, которая лучше всех раздаёт крепкие мотивирующие подзатыльники — их номер девятнадцать. Суга накидывается на него с кулаками, намереваясь выбить из башки эту беспечность. Только вот её там и в помине нет: Ойкава ответственнее многих ровесников подходит к своему здоровью, образованию и будущему в целом. Что бы в его черепной коробке ни находилось, Сугавара хочет выбить это. И плевать, что скажет Ушиджима — он, между прочим, тоже желает Ойкаве только самого лучшего! Ойкава перехватывает летящий в него кулак. Суга замахивается другой рукой, но не успевает коснуться, несильно получая коленом под дых. Больше выпускают пар, чем дерутся. «Омежки, ясное дело!» — мог бы решить кто-то со стороны, но оказался бы не прав. Эти двое умеют решать проблемы мирным путём, иначе общага давно полыхала бы огнём, но иногда… Дело не в самоуверенности Ойкавы, не в утаённых претензиях, а в чёртовой опеке, переходящей всякие границы. Ойкава много вольничает в последнее время, возвращаясь домой к самому отбою или то и дело выбегая с пацанами в «курилку». У старшей школы драгоценных омег такой, конечно, нет. Нужно только скрыться от камер за соседним зданием — где не видно, там и курилка. Сам Ойкава не курит — «спортсмен, ёмана», как называют его там. Гораздо больше прельщает повод смотаться на свежий воздух, встретить каких-нибудь знакомых или завести новых. К Ойкаве часто клеятся. Проветриваясь в одиночку, он сам даёт повод. Только схватиться за эту ниточку никому так и не удаётся. Ойкава на удивление легко решает проблему до первых искр, не делая ничего особенного, чтобы его обходили стороной, будто бы обрызган сверху донизу спреем от мудаков — тем, что мог бы соседствовать на магазинных полках с фумигаторами и спиральками от комаров и был бы единственным действенным средством из всех, если бы существовал на самом деле. Даже будучи один на пустынной улице, Ойкава, не внушающий страх ни на вид, ни на слух, обходится парой неласковых слов и самоуверенным видом, чтобы без проблем вернуться домой. Хорошо, что Сугавара таки узнаёт об этом. Плохо, что не от Ойкавы. Первогодки слишком громко сплетничают в раздевалке и искренне удивляются, что друг, сосед и напарник не в курсе этих забавных историй. Они чувствуют, что пахнет жареным, и ждут драмы, но тренировка проходит как обычно. И следующая. И ещё одна. Раз Ойкаве нечего сказать, Сугавара занимает такую же позицию. Он не нуждается в объяснениях, почему тот молчит, почему выходит сухим из воды. Ответ один — блядский запах! Запах Ойкавы, конечно, не блядский. Запах блядский как явление. Любой запах. А Ойкава — эталонный омега — любое своё качество превращает в инструмент. И свою проницательность, и свою заботу, к сожалению Суги, тоже. К сожалению того, кто доверяет ему свои мысли, слабости, а теперь и слёзы, в его компании позволяет себе самые острые шуточки, которые легко выдают его боли. Зная их, Ойкава молчит и делает только хуже. Пока он закрывается в своей комнате на телефонный разговор, Сугавара успевает остыть: убеждает себя, что ничего по-настоящему страшного не происходит, однако живот всё ещё сводит от нервного напряжения и жгучей обиды. Остывшая лапша остаётся нетронутой. Ума и терпения хватает, чтобы напомнить себе — друг поступает так из лучших побуждений. Разве можно на него за это злиться? Ойкава возвращается за кухонный стол, но из динамика всё ещё доносится неразборчивый разноголосый бубнёж. — Не буду я ничего передавать! — кричит в ответ омега. — Угомони его, а! Я тебя совсем не слышу. Сугавара не хочет, чтобы в памяти поселилась информация, которую он годами будет оттуда выпихивать, поэтому тоже достаёт телефон и начинать листать ленту с таким упорством, какое не знакомо ни одному из его учебников, а может быть и стопке любимых комиксов. Ойкава кладёт телефон экраном вниз и вымученно, нарочито медленно проводит руками по лицу, давя пальцами на прикрытые веки. Когда ладони шлёпаются на столешницу, твёрдый взгляд устремляется прямо. Сугавара навостряет уши, но виду не подаёт. Глупая идея позлить друга бойкотом ещё тает, приятно щекоча рецепторы на кончике языка. — Догадываешься, кто? — Догадываюсь. — При всем желании Суга не может проигнорировать громкие возгласы, льющиеся из динамика, однозначно определяя автора по голосу. — Что он натворил? — Ничего такого. — Сугавара медленно, но верно укладывает эту мысль в голове, усмиряя эмоции. Он привык полагаться на них, верить, что в трудные моменты нужно слушать внутренний голос, который, минуя все преграды и сомнения, всегда направлен в сторону истинных желаний и ведёт запутавшегося человека именно к ним; но жизнь всё чаще трубит о необходимости вернуть бразды правления логике и сухому расчёту. Фи. — Выбесил он меня. — Просит передать извинения. — Ты же, кажется, не хотел передавать. Ойкава хитро щурится. — А я ничего тебе и не передаю. Молча посверлив друг друга взглядами, парни недобро хихикают, довольные своими подтруниваниями. Они — слишком многое друг для друга, чтобы не потерпеть кое-какие заскоки, верно? Сугавара как раз планирует один. Заскок века, возможно. Стыдно признаться, но получается пока отвратительно… зато какие амбиции! Если не заскок, то амбиции века — Сугавара не намерен ни понижать планку, ни вводить Ойкаву в курс дела. Холодная лапша оказывается не так уж и плоха. Но с Тендо всё-таки придётся встретиться. И, возможно, извиниться, но только если он сделает это первым. И чтоб искренне! В этот раз Ушиджима приглашает только Тендо, в чате «Пати на Танабате» и так уже достаточно друзей со всего города. Сугавара сразу же пишет Савамуре и Азумане, но первый в этот день дежурит, а второй — планирует поездку с семьёй. Людей набирается много по простому правилу «один плюс один», и если кого-то это до сих пор раздражает, то привести пару на фестиваль, в основе которого лежит красочная легенда о любви, абсолютно нормально. Не докопаться. Быть в компании Тендо на празднике влюбленных, что может быть лучше… — Слушай… — Нет, — решительно перебивает Ойкава, почувствовав неладное. Сугавара цокает. Провидец хренов. — Там и так будет много народу. Пока со всеми поболтаешь, пока танзаку привяжешь, на фейерверк посмотришь — всё уже закончится. Честное слово, я тебе не за чем… — Я прошу не за себя. — Глаза Сугавары болезненно округляются от неприятной догадки. Ойкава принимается размахивать руками. — Боже, нет! Конечно, нет, он тут не при чем. Это тебе надо, Суга. Чёрта с два ты останешься сходить тут с ума в четырех стенах. Явно встретим ещё кучу знакомых, и для тебя найдется компания поприятнее. Ну, если с нами будет так уж плохо. Идёт? Ойкава умеет уговаривать. Что он, чёрт возьми, ещё не? Романтичная идея сбежать Сугаваре нравится. Паранойя, знатно изъевшая его этим летом, даёт о себе знать в ту же секунду, но ещё и ею омрачать ожидание праздника не хочется. Он же не сбежит в безлюдный лес, в самом-то деле! Лишь откланяется чатику и засядет в какой-нибудь лавке китайской кухни с приятелем из средней школы. Чудный план, просто чудный! И никакому Тендо его не испортить.

***

В комнате царит душный перегар, победивший и привычную сырость, и полную корзину белья в стирку, но Хаякава всё равно прикрывает окно — ночь обещают холодную и ветреную. Оокабе, услышав знакомый щелчок, громко вздыхает и цокает, кося глаза в сторону: — Надо ж было так наклюкаться! Кьётани уже не спит, но едва ли она встанет на ноги раньше утра следующего дня. У кровати смятые джинсы, мелочь, вывалившаяся из карманов, последнее чистое полотенце и пустой тазик. Соседки разбредаются по своим углам с того самого момента, как едва стоящую на ногах тушу заводят сюда под руки двое надзирателей. Две альфы переглядываются: «Домашний арест — сто пудово!» Так и выходит. Соседки могут прикрыть спину, когда нужно, и это плюс. Минус — они могут попасться сами и подставить крышующих. Прежде чем обрадовать маму, Хаякава пишет Мике. Она приглашает подругу на фестиваль в грядущие выходные, где будет выступать — вроде как они с клубом даже выигрывают какой-то конкурс для этого. Конечно же, Хаякава хочет прийти, но, конечно же, снова проёбывается! Мика реагирует со всем должным, как ей кажется, пониманием. Хаякава, как ей кажется, его не достойна и ещё до отправки сообщения сама себя мысленно топит где-то в районе Марианской впадины. Чтоб наверняка. Она не обманывает себя, представляя, как без её компании Мике будет плохо. Боже упаси! Она со всем отлично справляется сама. А ещё львиную долю их репетиций и без того занимают всякие подбадривания и комплименты, так что в поддержке у Мики дефицита нет. Это нужно самой Хаякаве. Быть причастной, любоваться, аплодировать и крепко обнимать… Иногда обнимать. Всё остальное — хоть каждый день. Мика заслуживает того, чтобы подруга пришла и поддержала её. Но это Хаякава, где «хаи» по-японски значит «пепел», а «кава» — «вонючая и глубокая река ошибок и откровенных проёбов мутного ржавого цвета, с порогами самобичевания и островками разбитых надежд»… Ну или напиток, с которым, мягко говоря, перебирает Кьётани.

***

Когда Хаякава не едет домой, дом едет к ней сам. И если мама уже привыкает к звонкам из школы, что редко бывают хвалебными, то мужик, которого она зачем-то возит с собой, упорно не бросает попытки поучать свою… свою никого, но он почему-то считает, что падчерицу. На реплике: «Ладно хоть не курит!» Хаякаве дорогого стоит не прыснуть от смеха. Один плюс её любовной драмы — запах успевает выветриться до последней молекулы между столь редкими встречами. Открытая в прошлый раз пачка на прежнем месте, в переднем кармане куртки. Хаякава не перепрятывает. Бурчать Араки может сколько угодно, но к её вещам не притрагивается — лишь изучает комнату глазами с назойливым любопытством. Зато мама — чудо! Мама крепко обнимает, целует сухо в щёки и обходится одним лишь нравоучительным взглядом по поводу её поведения. Ёмко, ясно и даже немного стыдно — вместо тысячи слов. Есть подозрение, что мама втайне радуется каждому домашнему аресту в личном деле дочурки: в академии она в безопасности, а если приехать в гости, то ещё и не сможет никуда убежать! Ещё мама привозит сашими из жёлтохвоста — лучше всех знает, как легко заткнуть маленькой (на полголовы выше матери) грубиянке рот и хотя бы на время вернуть её милую и покладистую дочурку, которой она была… хоть когда-нибудь была? Хаякава-старшая считает, что примерно так выглядит семейный вечер. Хаякава-младшая — что Араки для семейного вечера лишний. Они читают это в глазах друг друга и молча делают взаимные одолжения. Араки скоро усмиряет свой пыл, почувствовав себя меж двух огней. Он вставляет в разговор свои старпёрские шутки, то держа ладонь на плече своей, как он считает, женщины, то переплетая её пальцы со своими. Единожды он позволяет себе опустить руку на выглядывающее из-под юбки бедро, но по другую сторону стола доносится красноречивое шипение, и он осознаёт свою ошибку. Хаякава-младшая высовывает язык и морщится: «Избавьте меня от этого!» Что бы мама ни нашла в этом ворчливом альфе, лишь бы держала его подальше! Для дочери он навсегда останется чужим человеком, никак не вторым отцом. С первым, единственным и настоящим, никто не сравнится. Впроброс мама интересуется, как давно та общалась с дядей: он на звонки не отвечает вторую неделю. Хаякава-младшая пожимает плечами. Она должна прийти к нему в конце месяца, но о переносе он обычно предупреждает заранее. Видно, что мама переживает. Хотя гриппом теперь болеют единицы, главный недуг Японии — это трудоголизм, и у доктора Хамада его последняя стадия. Такой режим любой здоровый организм может превратить в труху, но Хаякава-младшая почему-то не находит в душе тревоги: как бы сильна ни была её зависимость от дяди, уверенность в нём и того сильнее. У него ведь каждую секунду всё под контролем! Даже после нескольких ночных смен он всего лишь отоспится хорошенько и встретит новый день всё тем же всемогущим Хамадой. Хаякава-младшая при всём желании не может в этом сомневаться и мягко старается поделиться своими чувствами с мамой, не взболтнув лишнего. Судя по тому, как тепло они прощаются, это срабатывает. Но вот домашний арест — всё ещё проблема. Привычная, справедливая, но проблема. Всё решает время, и сейчас оно не для того, чтобы сидеть в четырёх стенах и грызть гранит науки. Оокабе тоже не в восторге, но по своему обычаю хнычет гораздо больше: срывается очередное свидание, и она не знает, как это пережить. — Почему именно сейчас? Кейко у меня такая умничка — записали со своей группой песню, выиграли конкурс, чтобы открывать фестиваль! И меня там не будет?! Хаякава, открой окно, я выйду, — хнычет она, от бессилия свесив ногу с кровати. Потупив некоторое время в стену, Хаякава действительно откладывает телефон в сторону и поднимается, будто готова великодушно сбросить соседку вниз, если та надумает сопротивляться. — Есть идея получше.

***

— И почему мы только сейчас догадались вместе сбежать? Этих деревянных бет так легко обвести! — радостно щебечет Оокабе, когда они вдвоём запрыгивают в вагон метро. Хаякава слишком сильно запыхается, чтобы возмутиться этому наглому «мы» (а нежные эпитеты, которыми одаривают бет особенно зазнавшиеся персонажи, она уже приучается пропускать мимо ушей). Ничего, в другой раз припомнит! Сегодня они за одно. Альфы задерживаются в торговом центре, пока Оокабе переодевается в юкату и наспех укладывает большой тяжёлой заколкой волосы во что-то, напоминающее традиционную причёску. Хаякава лишь плотнее кутается в капюшон, пока сторожит уборную комнату: «Хорошо, что наряжаться необязательно: померла бы, так и не увидев ни одного фестиваля». — Точно не хочешь прикупить себе что-нибудь? — В глазах Оокабе зажигаются шопоголические огоньки, пока ноготки осторожно стучат по стеклу витрин. — Вот такое тебе бы, наверное, пошло. Только в красном цвете. М, Хаякава? По такому поводу я готова чуть-чуть опоздать! Хаякава устало вздыхает и мотает головой. — Я не на свидание еду, а к подруге, — напоминает она в третий раз. — Меня в таком и мать родная не узнает. Оокабе расстроенно надувает щёки и плетётся на выход, растеряв весь свой энтузиазм. Его запас восстанавливается спустя пару минут и уже льётся через края, когда вдалеке начинают мелькать огоньки фонарей и лучи прожекторов. Лёгкая музыка становится всё громче, а на пути — всё больше нарядных японцев и туристов с раскрытыми ртами, вооружённых камерами на верёвочке, будто за океаном ещё не существует смартфонов. — Встречай нас, Танабата!